Книга Пленница дракона. Клятва против сердца, страница 33 – Кристина Юраш

Лист бумаги стал липким под моими пальцами. Я перелистнула. Даты не проставлены. Только пометки: «зима», «опять туман», «весна не наступила».

«Он не спит. Я слышу, как он ходит по коридору в три часа ночи. Шаги не детские. Тяжёлые. Размеренные. Слуги отказываются заходить в его покои. Говорят, он смотрит на них так, будто оценивает, с какой стороны удобнее начать. Я запретила ему входить в мою комнату. Он стоит за дверью. Просто стоит. Я чувствую его взгляд сквозь дерево. Он учится. Он наблюдает. Берент твердит об „имитации“, о „подражании“. Но как подражать тому, чего нет внутри? Он ест, когда ему говорят. Он кивает, когда от него ждут. Но внутри — пусто. Я родила не ребёнка. Я родила чудовище. Маленькое, жестокое и бессердечное. С холодными глазами своего отца».

Я снова перелистнула страницу, чувствуя, как мурашки пробежали по коже.

«Сегодня он принес мне мертвую птицу. Положил на порог. Не убил в приступе ярости. Аккуратно откусил голову. Принес как трофей. Как подарок. Я разбила вазу. Он не моргнул. Просто посмотрел на осколки, потом на меня. В его глазах не было ни обиды, ни радости. Только вопрос. „Правильно?“ — спросил он. Я не ответила. Что я могла сказать? Что я боюсь собственного сына? Что я молюсь, чтобы муж передумал и вернул меня в столицу? Муж молчит или пишет дежурные фразы о том, как меня любит и что нужно еще потерпеть. Они все молчат. Я пишу это и проговариваю, чтобы не забыть, как звучит человеческий голос. Даже если это мой собственный.»

Я медленно закрыла дневник. Воздух в комнате стал густым, тяжелым. Внутри поднимался холод, липкий и тягучий. Это не просто записки сумасшедшей. Это хроника. Хроника того, как рождалось чудовище.

Дракон.

Наследник, которого боялись не за силу, а за то, чем он был по природе. Мать не любила его. Она боялась. И этот страх превратил цитадель в склеп, а её — в тень, медленно растворяющуюся в собственной паранойе.

Я пролистала еще немного.

“Я пыталась убить его! Знаю, как это ужасно звучит. Особенно, если я мать. Но я не хотела, чтобы он жил. Если бы стража не прибежала и не скрутила меня, я бы убила его, пока он спит…”

Ничего себе. А я думала, что мать по умолчанию будет любить своего ребенка, каким бы он ни был. На мгновенье я представила себя аристократкой, которая родила такого сына. И что бы я делала? Наверное, любила бы его. Ведь он мой. Я бы учила его доброте, верила, что она есть в его душе.

Последняя запись была нервной, обрывистой, словно последний глоток чужого отчаяния. Слезы капали на текст, и я видела их следы.

“Он женится снова. Только сегодня я узнала, что для всех я мертва! Всем сказали, что я умерла родами. И ребенок умер вместе со мной! Всю вину повесили на целителя! Получается, что все, ради чего я жила, все, ради чего я терпела, все это оказалось… пустотой. Он никогда не планировал возвращать нас обратно! А эти письма — ложь. Он наказал меня за то, что породила эту тварь”.

И все. Больше записей не было. Дневник оборвался. Я прижала его к груди, словно пытаясь осознать реальность.

— Я смотрю, ты искала книжку на ночь. И из всех книг ты выбрала дневник моей матери. Что ж, много страданий.

— А правды много? — спросила я, глядя на строки.

— Достаточно, — послышался ответ.