Книга Научи меня плохому, страница 168 – Анель Ромазова

Вежливо и спокойно. До поры.

На трассе тоже. Осаживаю лихачество. Мне, может, и выскребло внутренности когтями недовольного зверья, но люди, в одной со мной полосе, ни при чём, чтобы их подводить под монастырь. Да и застрять в разборках неприемлемо.

Все чудачества придерживаю. Накопится основательно, потом ебанет без промедлений в цель.

В чём-то я кретин. И слава богу, но уместнее не вспоминать всуе, поэтому обходимся без отсылок к вероисповеданию и топографического кретинизма. Нахожу мухосрань довольно быстро. Не петляю по лесу, а вполне цивильно по гравию доезжаю к люксовому домику егеря из круглого бруса в два этажа.

Во дворе искусственный газон. Баня, гараж на две машины и хозяйственные постройки. На верёвках сушится постельное бельё. Пройдясь по территории из живых, никого не ощущаю. Собака рвётся с цепи, срываясь на мне очумелым лаем.

Благоволит мне мироздание, позволяя остаться незамеченным, когда Лекс упоров глаза в телефон, выходит из бани. Набирает несколько рубленых полешек и возвращается.

Топор заманчиво торчит в пеньке.

Вытаскиваю, дёрнув за рукоять.

Настроение соответствующее, чтобы как следует раскромсать что-то черепно-лицевое. Кость и то, что метром ниже. Член — это важный для мужика орган. Чипушило не мужик, раз сподобился на мою крохотную Ромашку позарится. Члена у него нет, стало быть, и отхерачить не жалко.

Он выходит. Рефлекс срабатывает, как взведённый курок. Слёту за затылок и вбиваю рожей в дверь, затем за шкирку до пенька дотаскиваю.

Кровища из разбитого носа хлещет. А кому сейчас легко, рассуждаю касательно гундосого сквернословия.

— Я тебя предупреждал к Василисе не приближаться? Со слухом у тебя всё хорошо, значит, проблема с пониманием. Решать будем методом иссечения и стерилизации, — накалённым тембром выдаю. Сипло, злостно и как полагается, когда тебя прожаривает бесовская орда.

Замахиваюсь топором для примерки. Орловский, помолимся за его упокоение, на жопе сдаёт назад по сырой земле.

— Это чо, блять… чо, — квакает, выучив глаза. По испачканным трико непонятно. То ли он в них наделал, то ли в грязи изгваздал.

— Штаны снимай. Яйца и стручок на пень клади. Сначала от них избавлю, чтоб не болтались, потом башку сниму. Она ж тебе так, даже не для хранения мозгов, — одним ударом разношу мелкую чурку пополам.

Дважды я не повторяю. Адреналин в крови и злоба — это вам не шутки. Тупо угрозами и внушением он не отделается.

По канонам, верша правосудие, не продавливаю на слабо. Саечка за испуг прилетает откуда не ждали.

Орловский пучит глаза, сфокусировавшись на, занесённом с угрожающей меткостью, острие топора. Инструмент в моей ладони — всего-то дань импровизации и обострённым чувствам. Справедливость, критическое мышление. Ненависть глухая и беспощадная.

Он Василису тронуть посмел. Представляю, в каком ужасе она билась под ним. Как уязвимо трепетала, а мразь глумилась. Это аут.

Стискиваю рукоять.

— Штаны снимай резче, — кратко хриплю, чуть передёрнувшись на искре, обжигающей хребет.

Взглядом указываю на недостойный своего носителя орган. Быть ему бесполым существом — это как минимум. Как максимум классика и всадник останется без головы.

Трико на нём светло-серые и расплывающееся мокрое пятно, становится моментально заметно.