Книга Научи меня плохому, страница 170 – Анель Ромазова

Тошно в какой-то степени на своё будущее в ракурсе тюремной клетки смотреть. Безусловно, на высокопарные речи кого-то другого я бы заколотил болт, но к Лебедеву прислушиваюсь. Ибо не давит авторитетом, а на равных общается, и резонности его слов не отнять.

Разжимаю пальцы.

Полуживое тело обмякает. Не смотря, бросаю рядом топор.

— Сева, ты всё слышал? — голоса Лебедев не повышает.

— Да, Глеб. В Сибирь его вышлю паскудника, лес валить. Без денег и в кирзовых сапогах на босу ногу, — отзывается последний.

Наваливается ублюдочная отрешённость.

— Макар, подожди меня в машине. Я сегодня без колёс. Оденусь и подойду, — Лебедев окликает, когда уже миную четверть двора.

Преодолевая хреновые конвульсии, выжимаю согласный кивок. Прокручиваю всё, что сделал, пока он собирается.

В салон садимся уже вместе.

— Как у вас с тренером? — задаёт странный для меня вопрос.

— Отлично всё. Душа в душу ебемся, — сердито выколачиваю. Не отпустило ещё. Дым коромыслом в груди смердит и в целом, готов атаковать, а не вести беседы.

— Характер у Баркова скверный и отношение предвзятое. К тебе в особенности, поэтому задумываюсь всё чаще, вынести на повестку, чтоб его снять с тренерской должности.

Перевожу взгляд с дороги на него.

— Подсиживать тренера я не подписывался. В развитие Импульса он вложился больше моего. Дело не в клубе и не в нём, а в том, что не хер, искать во мне задатки Кострова.

— Барков тебя засадит на соревнованиях. Он говнистый и вы не ладите. Придержу пока своё мнение, но ты, если что, обращайся за помощью.

Никак не комментирую его предложение. У него своё мнение, а я останусь при своём.

Первое апреля можно на официальном уровне считать моим праздником. День дурака, как нельзя кстати, вписывается в большинство примечательных дат, наравне с днём рождения. Нет, не в понедельник меня мать рождала, хотя об этом история умалчивает.

Всю неделю проживаю в строгом режиме, придерживаясь одного и того же графика. Глаза продрал и поехал переплавлять жировую массу в мышечную, потому жру по необходимости. Тренируюсь вусмерть фактически тоже.

Патрулирую Васин подъезд, затем провожаю удалённо до Университета, что-то на языке зависимых и одержимых. Она со мной рассталась, но я-то её не отпускаю. Подыхаю неоднократно, вглядываясь в тонированные стёкла тачки пижона — преподавателя.

«Тёма», блядь, Ромашку часто, да густо подвозит. Она садится сзади. Я веду их до самого дома на байке, не снимая шлем.

Кому как, но мне это всё нельзя употреблять. Нерв на тонкой ниточке болтается. Сердце гремит, дотягивая последние метры, и убивается, врезавшись в ребра… На лёгкие надежды мало. Они у меня отравой покалечены. В решето. Каждый вдох-выдох с трудом даётся.

Я себя накручиваю и подготавливаю постепенно, что однажды Василиса сядет на переднее и он её за руку возьмёт, а возле подъезда поцелует.

Она у меня, ахуеть какая, красивая.

Я её красотой снаружи парализован во мгновении, когда глазами сталкиваемся. Кремовая блузка виднеется в распахнутой куртке. Застёгнута под самое горло и заправлена в ту же самую юбку, что до колен доходит. Внутренняя красота выделяется, как только пижон намеревается наладить тактильный контакт. Не сняв кожаных перчаток, совершает травмоопасное действие, дотягиваясь до Васиных ладошек. Она их перед собой держит, как и портфель.