Книга Научи меня плохому, страница 169 – Анель Ромазова

Ну, пиздец. Папина гордость обоссалась.

Н-да, не смешно даже.

— Мочевой слабый, а я до этого… долго терпел, — пребывая в ахутиельном конфузе, начинает оправдываться.

Что ему сказать. В моём прайсе трешового контента с расчленёнкой продление не предусмотрено. Оттерпел уже терпило своё. Отмучился сам и завязал напрягать окружающих.

Некстати из бани вываливается длинный, как пузатая шпала, мужик. Благородная седина всклокочена. Красная распаренная харя, а на груди будто ордена налеплены берёзовые или дубовые листья от веника.

В купальных трусах, и это немаловажно, потому что следом появляется Лебедев в таком же прикиде.

— Что, епана, происходит? Лёшка?! — слеповато прищуривается, сквозь завесу пара, присматриваясь сперва ко мне, после, на пальцем деланного, сыночка переводит взгляд, — Лёшка, что ты, сукин сын, валяешься? Это кто? — соскальзывает со ступеньки, зацепившись резиновым шлёпанцем, но Лебедев его удерживает от эпичного падения мордой лица в грязевую квачу.

А зря. От осинки не родятся апельсинки. Не было бы попустительства в воспитании, не было бы вседозволенности.

Ахуел Лёшка с чьей-то щедрой подачи. Избаловали ляльку, пускай любуется, как ему вместо недополученных поджопников муди отсекут.

Неа, меня публика не смущает. Больше раззадоривает. Я — то привыкший под овации шоу устраивать.

— Отец, бать… она… паучиха сама на меня лезла. Сама добивалась, потом переобулась резко и теперь ему трещит, что я её домогался, — зассанец подпрыгивает, обретя устойчивость в конечностях, начиная извергать помои.

— Пасть завали, утырок, — наперерез встаю и за глотку хватаю так, чтоб Орловский немодно посинел.

Папаша его что-то вякает за спиной, но слышу только истошное сипение и осечку Лебедева.

— Заткнись, Сева. Хуже сделаешь, — стремительно оценивает обстановку и вкупается, что планы у меня прозрачные. Удушить и разорвать клопа, чтобы никогда вонью своей не смел испражняться, — Изнасиловал кого-то? — обращаясь ко мне, Глеб подходит, не совершая попыток вмешаться.

Подкуривает сигарету. Голову клонит влево, мрачно наблюдая, как Лекс от зажима уже и дрыгаться прекращает.

— Пытался, — скупо ему отбиваю, концентрируя агрессию в кисть.

Глаза у Орловского закатываются. Удовлетворение всё не радует присутствием. Немного разжимаю пальцы, чтобы чмо всосало воздух, и перекрываю кислород снова.

— Сева его породил, ему и шкуру снимать с выродка, тебе так не кажется? У тебя, Макар, другая миссия, гораздо важнее, чем шконки полировать. Смотри, сейчас девчонка уверена, что все мы мудаки, но это ж не так.

— Кто сказал, что я не мудак, — обличаю себя без покаяния и ни хера не легче, — Будь у папаши яйца, отпрыск не сподобится на насилие, — просвещаю вкратце.

Внушение у Лебедева доходчивое. У меня красная пелена стоит в глазах, вкупе с отсутствием веры …Симбиоз не в пользу адекватности. Кровь манёвренно подлетает в голову, её же и сносит основательно. Только самый край разумности маячит, поэтому повторяю разжим и сжим глотки.

И снова Глеб никак не препятствует.

— Я немного в людях разбираюсь. На мудака не тянешь, по той причине, что сатисфакцию требуешь. Самолично прослежу, чтобы Сева косяк свой с воспитанием исправил. Надо будет, досыплю пропиздона, но без мертвечины. А ты не дури, как по мне, так положить двоих против одного мерзавца, несправедливо будет. Выйдешь лет через двадцать сломленным человеком, а девчонке твоей кто-то вот, на Лёшку похожий, всю жизнь исковеркал, — договорив, тушит сигарету, а, кажется, будто весь мой гнев из шланга заливает.