Книга Тебя одну, страница 100 – Елена Тодорова

— Воплощение? — напоминает о себе не скрывающий сарказма Тоха.

— Свою жизнь из тысяча девятьсот тридцать седьмого, — продолжаю в спешке, ощущая, как к горлу подступает комок.

— Сейчас два куска пятьдесят восьмой, — пытается вразумить меня лось, но его реплика звучит как выстрел в пустоту.

В общем и целом впечатлений не производит.

Однако в пожароопасной атмосфере вспыхивает сам воздух. Воспламеняется, как газ. И я чувствую, как меня накрывает с головой.

— Ага, в курсе я про настоящий год. Только мы с Люцифером седьмую жизнь вместе, — ознаменовываю, глядя Диме в глаза, как нечто исключительно важное. — Седьмую несчастливую жизнь. Возможно, скоро кто-то умрет.

Присутствующие охают. Эффект достигнут. Да не тот.

— Я, конечно, не гинеколог, — протягивает Шатохин, — но по-моему, это пизда.

— Не пизда, а реинкарнация, — невозмутимо поправляю его я. Дальше голос начинает серьезно дрожать. Не управляю им, когда озвучиваю самое важное: — И сегодня я узнала, что измен, из-за которых я в прошлом сошла с ума, сдала Фильфиневичей НКВД и загубила дочь, не было, — последние слова — самый натуральный крик.

Он вырывается из меня вместе с кровавыми сгустками, которые отходят из души. Периферийно ловлю движение — Дима подается ко мне, но останавливается. Его лицо снова зашито, но глаза выдают: он горит. Горит вместе со мной. Горит из-за меня.

Он не успел. Тогда. И не успеет сейчас.

Выбегаю из дома прежде, чем теряю способность видеть. На задний двор выскакиваю. Как есть выскакиваю.

Без верхней одежды. Без надежды. Без четкого понимая, что буду делать дальше. Практически без памяти.

В панике. Господи Боже, в истерике.

Холодный и свирепый ветер хлещет по лицу, но я ничего не чувствую. Слезы текут по щекам, словно горячая лава, которая выжигает меня изнутри.

Я не могу остановиться, пока не упираюсь животом в перекладину пирса.

Вот и все. Достигла предела. Все, что держала месяцами, сорвалось, словно лавина. Она не оставит меня в живых.

Вглядываясь в темную морскую пучину, задаюсь единственным здравым вопросом: «Прыгнуть?».

Странно, я не чувствую страха. Только боль. Глухую и беспощадную. Она заглушает все остальное.

Заледеневшие пальцы сжимают перекладину пирса до побелевших костяшек.

Один барьер до исчезновения. Всего один.

И вдруг сквозь шум ветра и хлест волн доносятся шаги. Негромкие, почти беззвучные. Но в этом вся их мощь.

Я знаю, кто это. Знаю еще до того, как ощущаю его присутствие позади себя.

— Не делай этого, — его голос звучит твердо, но в нем нет приказа, только мольба.

Я не оборачиваюсь, но мое тело будто еще сильнее замерзает. Молчание между нами становится невыносимым. Блядь, просто пустота! Та самая бездна, которую никто из нас не способен заполнить.

— Лия, — произносит Дима чуть тише. Теперь в его голосе только тепло, такое редкое и такое нужное. — Если ты сейчас прыгнешь… — он делает короткую паузу, — я за тобой.

Слова врезаются в меня, как лезвия тысячи пил. Смотрю на скалистую тьму, и слезы с новой силой заливают лицо.

Надсадный вдох, и я резко оборачиваюсь.

Взгляд, который встречает меня, так мало напоминает того бездушного Фильфиневича, которому я собиралась напомнить, что в принципе мы оба умеем плавать, остальное в руках Господа… Раненый, воспаленный, полный того же отчаяния, что разрывает меня изнутри.