Книга Тебя одну, страница 101 – Елена Тодорова

— Я все сломала! Я! — кричу, срывая голос. Захлебываясь слезами, как ополоумевшая, повторяю: — Я! Я! Я сломала! Как с этим жить?!

Дима хватает меня за плечи, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Руки горячие, как будто пытаются растопить лед, сковавший мои сердце и душу.

— Как жить?! Отстаивая то, что тогда не смогли отстоять! Седьмая жизнь, восьмая… Да хоть сотая! Я все равно не отпущу тебя. Никогда.

Эти слова, его тепло, его отчаяние — все это разбивает мою бронь. И я срываюсь. Начинаю плакать так, как не плакала никогда.

С криками. С воем. Навзрыд.

Дима притягивает меня к себе, не позволяя мне упасть ни с пирса, ни в пропасть созданного нами мрака. Прижимает так крепко, что кажется, заходясь в истерике, об него я и травмируюсь. Ломаюсь до основания.

Но именно из этого основания в будущем может что-то вырасти. Укорениться, пробиться сквозь тьму и, возможно, однажды дать тот цвет, который мы не единожды загубили.

Ну-ну… Гладко стелешь, герой, бля…

© Дмитрий Фильфиневич

— Какой матерью ты меня выставляешь, забирая моего несовершеннолетнего, нуждающегося в особенной опеке ребенка из клиники в свой дом?

Этот чертов вопрос мать выбрасывает из недр своего аристократического нутра по дороге из той самой клиники, с тем самым ребенком на заднем сиденье.

Я, безусловно, скотина еще та. Давно не новость. И пацана не жалую. Но выкидывать нечто подобное — даже для меня через край.

Сжав руками руль, на автомате пробиваю взглядом по зеркалам. Салонном, в том числе. Елизар, не реагируя на беспардонные разговоры, с каким-то совершенно нереальным восторгом лупит в боковое окно на мир, который мы давно перестали замечать.

— Коттедж на вашей с отцом территории, — раскумариваю мать сухо. — Можешь говорить, что это дом для детей. У кого-то комната, у кого-то этаж, а у кого-то целый дом.

— Да уж, — брякает недовольно. — Для детей и ушлой девицы, которую когда-то пожалела по своей безграничной доброте.

На этом куске «материнских переживаний» едва не сбиваюсь со своих размеренных волн. Резко снимаю ногу с педали газа и перекидываю на соседнюю с экстренным намерением яростно выжать тормоз. До полной, сука, остановки. Чтобы кто-то влетел своим непробиваемым мозгом в панель. Благо зависаю раньше, чем подошва ботинка касается тапка. Накатившая было злость сливается горячей волной вниз. Получив возможность снова думать, заставляю себя откинуться на спинку кресла и вернуть ногу на педаль газа.

Попутно приоткрываю окно, впуская в салон, без вопросов, особенный первоапрельский воздух. Еще вчера по местности бродили холод и сырость, а сегодня пахнет весной.

— Я предупреждал тебя, мам. Повторюсь один раз. Последний, — акцентирую со всей серьезностью, четко продавливая каждое слово и оставляя паузы для максимального, блядь, осознания. — Фильтруй свой интеллигентный лексикон, когда говоришь о Лие. Со мной. С посторонними. В своих мыслях.

— Я прошу прощения… — роняет мать, не обозначив причин своих извинений.

Прямо в середине речи, со всей своей высокомерной нетерпимостью, поджимает губы и, задирая нос, трясет головой.

Сука, когда-то я это впитывал. А сейчас раздражает до зубовного скрежета.

Да и стыдно за нее, пиздец. Мать как-никак.

Много за что стыдно.

— Ты привел ее в наши владения, объявив, что намерен связать с ней свою жизнь… Но кто она, скажи? Никто. А как позволяла себе разговаривать со мной, пока находилась у нас в качестве прислуги? Без тени почтения. Но это еще полбеды. Можно простить, приняв ее невоспитанность. Так она еще и в стриптизе этом засветилась… Ты понимаешь, какое впечатление это произведет на людей нашего круга?