Книга Тебя одну, страница 52 – Елена Тодорова

— При чем здесь он?

— Елизар тоже жертва наших ошибок. Прошлое влияет на весь род.

— Это что за анекдот, блядь? Собери всех детей?! — толкаю я резко, не сдерживая злобы. — Не много ли ты на нас, мать твою, повесила?!

— Согласен? — роняет Шмидт, будто это решение — нечто незначительное. Будто оно, сука, не изменит наши жизни до основания. Будто верит, что у меня есть ресурс все это тащить. — Дима?

Крайне сложно отвечать, когда внутри разгорается то, что глушил вискарем. Грудь с такой силой сдавливает, что кажется, сердце попросту лопнет. Лопнет и разбросает по комнате все, что веками носил.

— Согласен?

— Согласен.

[1] Бочина (жарг.) — косяк, ошибка.

Да, так бывает, что мы смиряемся с положением,

которое противоречит нашим глубинным убеждениям.

© Амелия Шмидт

Как же мы заблуждаемся, полагая, что управляем своей жизнью. Оглушительное открытие — вдруг выяснить, что твое существование вне зоны твоего влияния.

На то, чтобы полностью примириться со своей участью, у меня в запасе неделя. Этот временной люфт я выигрываю лишь потому, что Фильфиневич, сосредотачиваясь на выполнении своих обязательств, не торопится с консумацией сделки.

— Сдай необходимые анализы и реши вопрос с контрацепцией, — требует он за завтраком в понедельник.

Коротко. Без эмоций. Словно делая заказ в борделе.

В моих висках активируется тротиловый заряд. Грудь пережимает. Горло сдавливает. Руки, которыми я пытаюсь удерживать столовые приборы, начинает сечь дрожь.

— Ты хочешь заниматься сексом без презерватива? — толкаю я прерывисто, тщательно маскируя за пониженной громкостью крайне взвинченное состояние. — Как насчет твоего здоровья? — добавляю, судорожно стискивая вилку и нож. Мысленно убеждаю себя не совершать с их помощью противозаконных действий. Мне еще поднимать Ясмин. — Ты шлялся по стриптизам… По девкам таскался… — на резком выдохе голос падает еще ниже. Буквально скатывается в пропасть, над которой я, теряя то одно, то другое, неизменно стою. — Бог знает, где еще, помимо клуба, отметился! — вспарываю пространство словами.

Только вот режут они не его, а меня.

Дима неохотно отрывается от тарелки, из которой за прошедшую четверть часа бесследно исчезла копченная утиная грудка и обжаренная на сливочном масле спаржа, но так и остались нетронутыми яйца Бенедикт.

Примечание голосом зоолога: относительно бесценных Фаберже господина Фильфиневича, содержимое которых уже воруют несчастные женщины, мы с вами вряд ли можем быть столь же спокойны.

Особенно учитывая этот его чертов ледяной взгляд.

Какая удача, что столовые приборы изготовляют из прочных металлов. Это спасает их от деформации. А вот мои руки под воздействием напряжения скрипят и белеют в особо уязвимых местах.

— За мое здоровье не парься, — отрезает Дима, прошивая презрением, как током. — Чист.

Сейчас серьезно: я в шаге от убийства.

Уверена, он чувствует надвигающуюся опасность. И, конечно же, не упускает случая испытать пределы моего самоконтроля — с демонстративной непоколебимостью выходит из-за стола и, глядя мне прямо в глаза, элегантно поправляет свой гребаный пафосно-стильный и, несомненно, баснословно дорогой костюм.

Изрезала бы его в клочья… Чтобы ничего не осталось!

И я, увы, не про костюм.

— На консоли у входа карта шоурума, куда я тебя записал. Это закрытая программа, так что используй ее с умом, — выдвигает Дима все так же холодно и властно. — И давай обойдемся без твоих обычных выкрутасов, Шмидт. С этого дня твой внешний вид должен быть достойным — дома ли ты находишься, в гостях или в сраном обществе. Ты знаешь, как это важно для моей семьи.