Книга Тебя одну, страница 80 – Елена Тодорова

Грудь сдавливает. Гремящее сердце гонит по венам ртуть. Мышцы пресса рвет от напряжения. Кожу заливает потом.

Я буквально пригвождаю Шмидт, вбивая в матрас с такой яростью, что, кажется, намерен пришпилить ее к этой долбаной кровати навек. Движения все яростнее, на грани апогея. Но я не могу остановиться — все чувства слишком близки к сингулярности[3].

Фиалка стонет уже практически безостановочно, прерываясь моментами на свирепое рычание, влажные хрипы и куда более редкие всхлипы. Размахивая руками, безуспешно преследует цель вцепиться мне в плечи и утянуть за собой.

Зачем?!

Не поддаюсь. Не могу.

Просто, мать вашу, проникая в ее демоническую сущность, трахаю, утверждая свою власть.

— Дима… — тянет Шмидт, когда осознает бесполезность своего дебильного словарика.

Этот клич… Сука, вот это уже ощутимо.

По телу несется горячая дрожь. Дергаюсь, но с ритма не сбиваюсь. Напротив, делаю выпады еще более суровыми. Бьюсь в ведьму уже буквально изо всех сил, словно есть цель добраться до ядра ее матрицы.

А она вдруг притихает, чтобы, прожигая меня взглядом, расцарапать кисть, которой ее держу, и… начать доить мой член, требуя большего.

Как это, вашу мать, происходит?

Ее влагалище работает, как какой-то чертов механизм: стенки сжимают гангрированную плоть так, будто собираются раздавить, а потом, играя на контрасте, утаскивают на глубину, откуда, кажется, назад уже не выбраться.

Плавное втягивание. Резкий спуск. Снова втягивание.

Е-е-еба-ть.

Ощущая, как сердце прогоняет кровь через фильтры бешенства, срываюсь, к хуям.

— Твою мать, — выругавшись, снимаю лапу с шеи Шмидт, чтобы внаглую закрыть ей глаза.

Ясное дело, что подобный финт ведьме не нравится. Сначала орет так, что уши закладывает. А когда затыкаю ей рот, принимается кусаться.

— Да ты охренела, зверушка! — реву, будто она эту руку отгрызла.

Сгребаю смятую простыню и резко швыряю ей в лицо. Фиалка зло трепыхается под тканью, но я не даю ей шанса развернуться. Задаю новый темп, ввинчиваясь все глубже, будто пытаюсь пробить чертово дно.

Кто-то сверху со скепсисом напоминает, что оно давно пробито.

Да и похуй.

Планирую трахать Фиалку до последнего вздоха, но предусмотрительно все же выстраиваю свои действия так, словно это обыкновенный заводской процесс.

— Дима… Дима… — с возмущениями выползает из-под завала.

Начинает подниматься… Но я же на шаг впереди. Технично меняю тактику. Оставив изголовье, со звучным шлепком бросаю ладони Лие на бедра. Сжимаю так, что пальцы чуть ли не входят в кожу. Вынуждаю ее оторвать задницу от матраса. Трахаю в воздухе, на весу. Таким образом прижатые к матрасу плечи ведьмы становятся ее единственной точкой опоры.

Спина Шмидт прогибается дугой. Что бы там напоказ ни транслировала, тело отвечает, как надо — с четким тремором и обильными осадками.

Блядь…

С каждой долбаной секундой я все глубже.

Движения — резкие, точные, без права на передышку. Словно ее кайф для меня — побочный эффект.

Спальню заполняет симфония влажных звуков — столкновения плоти, тяжесть сбитого дыхания. Стоны Фиалки — не просто музыка, это, блядь, целый концерт. Сначала тихо дают по ушам, но уже на втором сингле переходят в гортанные и протяжные ахи да охи, нах. Само исполнение — сука, чисто надрыв.

Я, мать вашу, не отвлекаюсь. Только крепче стискиваю бедра, задавая темп, будто бурильная установка на максималках.