Книга Ангел за маской греха, страница 152 – Алиса Бренди

И я хотел не только этого. Я хотел узнать её. Настоящую. Я уже знал, что она хорошая, добрая, милая — она действительно полностью соответствовала своей внешности. Но мне хотелось узнать больше. Не сухие факты биографии, которые можно найти в документах, а то, что узнаёшь, только проводя с человеком время.

Что она любит больше — чай или кофе, арбуз или дыню? Какую музыку слушает, когда грустно? О чём думает перед сном? Какие книги читает и перечитывает снова? Какие цветы больше всего любит? Хотя про цветы я уже знал — ромашки. Её любимые цветы — ромашки.

Мне хотелось проводить с ней время. Просто быть рядом. Разговаривать ни о чём. Смотреть, как она улыбается. Узнавать её с каждым днём всё больше и больше.

И тем больнее были её слова о ненависти. «Ненавижу тебя». Они вонзились в меня глубже любого ножа, разорвали что-то внутри так, что это уже невозможно было склеить обратно. Потому что я знал — она имела полное право так говорить. Я заслужил каждое её слово. Каждую каплю ненависти в её голосе.

После стрельбы я увидел, что Эля начала ко мне привязываться. Не мог не заметить этого. Её взгляд задерживался на мне чуть дольше, чем нужно. Когда она делала мне перевязки, её пальцы касались моей кожи осторожно, бережно, почти нежно. Она рассматривала меня — я чувствовал это всей кожей, ловил каждый её взгляд.

И я пользовался этим. Нагло, цинично пользовался. Специально расхаживал перед ней с голым торсом, провоцировал, ловил её взгляд и наслаждался тем, как она краснела и быстро отводила глаза, пытаясь сделать вид, что не смотрит.

Когда она приходила ко мне в больницу и держала мою руку в своей, мне вдруг показалось, что у нас может что-то получиться. Что она, возможно, простила меня. Или хотя бы начала прощать. Что ещё не всё потеряно, что есть шанс.

Но потом она зашла в мою спальню. Увидела эту проклятую кровать. И я увидел её реакцию — ужас, вспыхнувший в глазах, побелевшее лицо, застывший взгляд, устремлённый в пустоту. Она вернулась в ту ночь мгновенно, и я понял с абсолютной, беспощадной ясностью: как ни старайся, что ни делай, сколько ни пытайся искупить вину — она никогда этого не забудет. Эта память будет жить в ней всю жизнь, всплывать в самые неожиданные моменты, отравлять её существование. Как и я буду жить с этим чувством вины до конца своих дней. И ничто, абсолютно ничто этого не изменит. Никогда.

Её поведение, эта внезапная привязанность, мягкость во взгляде — скорее всего, это было просто чувство благодарности. Я спас её жизнь, помог брату, и она отвечала мне тем, что считала правильным. Инстинктивно пыталась отплатить добром за добро.

Или, что ещё хуже, стокгольмский синдром. Привычка. Привязанность к мучителю, которая возникает у жертвы как защитный механизм психики. Мне этого не было нужно. Я совершенно этого не хотел. Я хотел, чтобы она сама хотела быть со мной — по-настоящему, осознанно, по своей воле. А я сделал так, что она вряд ли когда-либо этого захочет.

Но и было низкое, мерзкое желание воспользоваться этим. Дать ей ещё больше привыкнуть. Держать рядом, пока она окончательно не запуталась бы в собственных чувствах. Но это было бы подло. Это было бы использованием её уязвимости в своих интересах.

С трудом борясь с собой, я решил отвезти её домой. Но каждый раз колебался, откладывал, сомневался. Боялся. Потому что это дело с Пономаревым казалось мне странным, незавершённым, неправильным. Что-то гложило меня изнутри, не давало покоя ни днём, ни ночью. Интуиция подсказывала, что ей всё ещё угрожает опасность. Что я упускаю что-то важное, какую-то деталь, которая может всё изменить.