Книга Поймать мотылька, страница 13 – Катерина Черенёва

Глеб Андреевич часто был героем моих снов, но всегда — негативным. В них он унижал меня, увольнял, отчитывал перед всем офисом. Обсидиана я тоже видела частенько, но никогда не запоминала его лица, он был лишь набором ощущений — голосом, руками, властью. Эти два образа, два полюса моей вселенной — тюрьма и свобода от неё — никогда прежде не соприкасались.

Кроме этого сна. Который показался реальнее самой жизни.

Утро встретило меня не привычным страхом, а странным, звенящим спокойствием. Наказание Обсидиана, его голос, который заставил меня балансировать на грани ужаса и экстаза, сработал как перезагрузка системы. Он не просто забрал мой оргазм — он выжег из меня вчерашний стыд, оставив после себя лишь выжженную землю, на которой теперь могло вырасти что-то новое. Решимость.

Я больше не чувствовала себя жертвой, идущей на заклание в ледяной храм Кремнёва. Сегодня я была шпионом на вражеской территории. Моя тайна, мой ночной позор и триумф, были моим невидимым бронежилетом.

Я встала с кровати. Сегодня мои шаги были ровными и бесшумными, но не от страха, а от внутренней концентрации. Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя себе один глубокий вдох. Здесь, в тишине, я могла быть собой.

Выбрав строгое платье-футляр графитового цвета, я быстро оделась. Погода радовала летним теплом, и я с удовольствием решила прогуляться до офиса пешком, даже пришла на работу за пятнадцать минут до начала. Когда я вошла, Кремнёв уже стоял у панорамного окна, глядя на город.

— Кофе, — его голос, как всегда, был ровным и не терпящим возражений.

Я молча прошла на кухню. Пока кофемашина гудела, наполняя воздух терпким ароматом, я чувствовала его присутствие за спиной. Он не смотрел на меня, я это знала, но само его существование в одном пространстве создавало поле напряжения, которое, казалось, можно было потрогать.

Я поставила чашку эспрессо на стол рядом с ним. Он продолжал смотреть в окно. Я уже собиралась безмолвно ретироваться, когда он заговорил, не поворачивая головы.

— Вы сегодня необычно тихая, Верескова.

Я замерла. Он заметил. Он всегда всё замечал.

— Какой вы предпочитаете меня видеть, Глеб Андреевич? — слова сорвались с языка прежде, чем я успела их обдумать. Дерзость, за которую вчера меня бы испепелили взглядом.

Наступила тишина. Долгая, звенящая. Я видела в отражении окна, как он медленно поворачивает голову. Его взгляд впился в моё отражение рядом со своим.

— Предпочитаю вас видеть эффективной, — отрезал он. В его голосе прозвучали ледяные нотки, но я уловила и что-то ещё. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на… интерес. Словно энтомолог, заметивший, что его подопытное насекомое начало вести себя непредсказуемо. — Спуститесь вниз и убедитесь, что машина подана. Жду вас у лифта через пять минут.

Это был приказ, возвращающий меня на место. Но маленькая искра неповиновения, которую он не погасил сразу, осталась тлеть внутри меня. Это была крошечная победа, но она была моей.

Весь день прошёл под знаком этого нового ощущения. Я выполняла его поручения с безупречной точностью, но внутри была отстранена, словно наблюдала за всем со стороны. Я приносила ему кофе, и пока он, не глядя на меня, забирал чашку, я отмечала, как напряжена линия его плеч под дорогим пиджаком. Я сортировала документы, и мой взгляд задерживался на его руках — тех самых аристократичных пальцах, которые во сне властно сжимали мой затылок. Но теперь эта мысль не вызывала тошноты. Она вызывала холодное, анализирующее любопытство.