Книга Поймать мотылька, страница 33 – Катерина Черенёва

— Нет. Я из небольшого города под Воронежем, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

— Давно здесь? — он не отрывал взгляда от дороги, но я чувствовала, как он слушает. Это не был праздный вопрос из вежливости, чтобы заполнить паузу. Это был допрос, но не враждебный, а исследовательский. Он собирал факты. Анализировал новую переменную в своём уравнении.

— Чуть больше года. Сразу после института переехала.

— Снимаете квартиру?

— Да. Комнату, — почему-то добавила я, чувствуя внезапную, иррациональную потребность быть предельно честной. Словно любая полуправда будет им мгновенно распознана и поставлена мне в вину. Словно я давала отчёт не просто начальнику, а кому-то, кто имеет право знать.

Он медленно кивнул, словно занося эти скупые данные в невидимый файл у себя в голове. Город под Воронежем. Чуть больше года в Москве. Комната. В моих коротких, сдержанных, почти испуганных ответах он, должно быть, слышал всё: и провинциальное воспитание с вечным «что скажут люди», и въевшийся в кровь страх сказать что-то не то, и эту унизительную зажатость, от которой я так отчаянно пыталась сбежать. Он видел передо мной не просто ассистентку Верескову, а целый социальный срез — девочку, брошенную в мегаполис и пытавшуюся жить.

Мы медленно ползли мимо заснеженного парка, став частью бесконечной автомобильной пробки. Сквозь густую пелену снегопада, в которой смешивались свет и тьма, я увидела маленький, ярко освещённый островок жизни — собачью площадку. Там, вопреки непогоде, несколько отчаянных владельцев в непромокаемых куртках выгуливали своих питомцев. Большая золотистая собака, похожая на ретривера, с детским восторгом прыгала в свежий сугроб, зарывалась в него носом и взвизгивала от счастья, ловя снежинки широко раскрытой пастью. Её радость была такой чистой, такой безусловной и заразительной, что уголки моих губ сами собой поползли вверх в улыбке.

— Всегда хотела собаку, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем ему. Слова вырвались сами, как тихий вздох, просто озвучив мимолётную, щемящую мысль. — Но мама всегда считала, что это грязь, шерсть и лишние хлопоты.

Он молчал. Тишина, которая повисла в ответ, была тяжёлой и неловкой. Прошла минута, и я уже успела тысячу раз пожалеть о своей неуместной реплике. Ну кому интересны мои детские мечты? Тем более ему, человеку, который, казалось, состоял из графиков, отчётов и холодной стали. Я съёжилась, снова чувствуя себя глупой провинциалкой, ляпнувшей что-то не то, раскрывшей свою наивность.

Но потом он заговорил. И его голос был тише и глуше обычного, словно он доставал слова откуда-то из самой глубины памяти, стряхивая с них многолетнюю пыль.

— У меня в детстве был пёс. Рекс. Немецкая овчарка.

Я замерла, боясь дышать, чтобы не спугнуть это внезапное, хрупкое откровение. Это было так неожиданно, так не похоже на него, что казалось, я ослышалась. Я не смотрела на него, но чувствовала, как его взгляд расфокусировался, устремившись сквозь лобовое стекло, сквозь метель, в его собственное, далёкое прошлое.

— Он был… правильный. Умный. — Он чуть помедлил, подбирая слова, и это было для него так же непривычно, как для меня — слышать их. — Я научил его всем командам. «Сидеть», «лежать», «голос». Он ждал меня из школы у двери, и я знал, что за ней есть кто-то, кто рад мне просто так, без всяких условий. Он клал свою тяжёлую голову мне на колени, когда я делал уроки, и его дыхание было самым успокаивающим звуком на свете.