Книга Поймать мотылька, страница 32 – Катерина Черенёва

Приложения такси в телефоне издевательски показывали фиолетовые коэффициенты, чудовищные цены и бесконечное время ожидания с иконкой одинокой машинки, замершей где-то в другом районе. Я стояла у панорамного окна в опустевшем офисе, как у экрана кинотеатра, где показывали фильм-катастрофу. Внизу, в ущельях улиц, замер багровый, пульсирующий змей транспортного коллапса. Я с тоской понимала, что до моей съёмной комнаты мне добираться в лучшем случае часа три, в давке метро, пропахшего мокрой шерстью и отчаянием.

Но взгляд невольно поднимался выше, от земли к небу. Сквозь мутную пелену, сквозь яростные порывы ветра, летела эта бесконечная белая крупа. И какой бы она ни была — злой, мокрой, неуютной — это всё-таки был первый снег. Настоящий. Тот, что приносит с собой запах озона, тишину и неотвратимое ощущение приближающегося Нового Года. В памяти вдруг всплыл забытый детский восторг, запах мандаринов и хвои, ожидание чуда, которое взрослый разум давно списал со счетов, но сердце всё ещё помнило. Я на миг позволила себе эту крошечную, неуместную здесь слабость.

— Верескова.

Голос вырос из полумрака за спиной, заставив меня вздрогнуть и вернуться из короткого путешествия в прошлое. Я обернулась. Глеб стоял в нескольких шагах, уже в расстегнутом темном пальто, с портфелем в руке.

— Я вас подброшу.

Это снова не было вопросом. Это была констатация факта, почти приказ, отданный его обычным ровным тоном. Но на этот раз он не отвернулся, не пошёл к лифтам, предполагая моё молчаливое согласие. Он стоял и ждал моего ответа, и в его непроницаемом взгляде читалось нечто новое, похожее на выжидательное терпение.

Я на мгновение заколебалась, чувствуя, как предательский жар заливает щёки. Ещё одна поездка. Ещё один час в этой герметичной капсуле, в этом замкнутом пространстве, наполненном невысказанным. Воздух в его машине был пропитан отголосками всех наших неловких молчаний, его панической атаки, его неожиданной заботы. Это была опасная территория, ступив на которую, я рисковала потерять ту хрупкую стену, что всё ещё выстраивала между нами.

Но за окном выл ветер, хлеща мокрым снегом по стеклу. Реальность была оглушительной.

— Спасибо, Глеб Андреевич, — мой голос прозвучал тихо, почти потерявшись в огромном пустом холле. Я кивнула, соглашаясь. Принимая не просто предложение подвезти, а этот новый, пугающий и странно влекущий виток наших отношений.

Первые десять минут мы ехали в почти абсолютном молчании. Оно было густым, плотным, нарушаемым лишь медитативным шуршанием дворников, счищавших мокрый снег, и приглушённым гулом пробки, в которой мы безнадёжно застряли. В салоне пахло кожей. Напряжение было почти осязаемым; оно висело между нами, как низкое грозовое облако, готовое вот-вот разразиться неловкостью. Я сидела идеально прямо, боясь лишний раз пошевелиться, и смотрела на мир сквозь пелену снегопада, чувствуя его присутствие каждой клеткой кожи.

И вдруг тишину разорвал его голос:

— Вы не из Москвы?

Вопрос был настолько неожиданным, настолько выбивающимся из наших рабочих отношений, что я физически вздрогнула, будто меня коснулись. Я повернула к нему голову. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к красным огням впереди идущей машины, но вся его поза выражала внимание.