Книга Поймать мотылька, страница 29 – Катерина Черенёва

* * *

По ту сторону экрана, в своей холодной квартире, Глеб читал её сообщение. Внезапно он замер. Что-то в описании ситуации — замкнутое пространство, удушье, паника — показалось ему до жути знакомым. Слишком знакомым. Он нахмурился, чувствуя неприятный укол дежавю. Но тут же отбросил эту мысль. Мало ли в Москве офисных зданий и неисправных лифтов? Мало ли нервных начальников? Это было просто совпадение. Глупое совпадение. Он заставил себя сосредоточиться на её тексте, на её роли в этой истории.

* * *

Я описала, как, переборов страх, помогла ему, как заставляла дышать.

Ответ пришёл не сразу.

Обсидиан: Ты взяла на себя ответственность в тот момент, когда взрослый, облечённый властью мужчина потерял контроль. Ты не испугалась. Ты стала точкой опоры. Запомни это состояние. Оно — твоё настоящее ядро.

Его слова ударили в самое сердце. Он хвалил меня за силу. И в этот момент что-то внутри меня сдвинулось. Моя смелость теперь была связана с реальным поступком. С тем, как моя рука лежала на его предплечье, а мой голос вёл его из темноты.

На следующий день я задержалась. Специально. Мне нужно было довести до ума тот самый отчёт, превратить его в нечто безупречное, чтобы доказать — и ему, и, наверное, себе — что я не просто «сбойная функция».

За окном стемнело, и холодный декабрьский дождь превратил панорамные окна офиса в гигантскую картину импрессиониста. Огни города расплывались, смешивались, превращая Москву в размытую акварель из жёлтых, красных и неоновых мазков. Опенспейс погрузился в тишину и полумрак, гудели только системные блоки компьютеров да моя настольная лампа выхватывала из темноты маленький островок света. Когда я, наконец, выключила компьютер, единственным источником жизни в этом стеклянном царстве оставался свет из кабинета Глеба.

Он вышел, когда я уже натягивала прохладную подкладку своего пальто. Шаги его по опустевшему офису звучали гулко, властно, но в них не было обычной спешки. Он тоже устал. Наши взгляды встретились в пустом лифтовом холле, и на секунду в воздухе повисло эхо вчерашнего инцидента — замкнутое пространство, зелёный свет, сбитое дыхание.

— Задержались, Верескова? — его голос был ровным, но в нём не было привычного металла. Просто констатация.

— Да, Глеб Андреевич. Закончила отчёт, — ответила я, почему-то чувствуя необходимость оправдаться.

Он кивнул, и его взгляд скользнул к стеклянной стене, по которой сплошным потоком хлестали струи дождя. Он смотрел на бушующую стихию мгновение, может, два. Потом снова повернулся ко мне. В его глазах я не увидела ничего, кроме глубокой, въевшейся усталости и… чего-то ещё. Чего-то нового, чего раньше там никогда не было. Не просто любопытство, а скорее исследовательский интерес. И тень благодарности, которую он никогда бы не высказал вслух.

— Я вас подброшу, — сказал он. Это не было вопросом или предложением, от которого можно отказаться. Это был факт. Констатация следующего действия. — Так будет быстрее.

Всю дорогу до моего района мы почти молчали. В салоне его дорогой машины пахло кожей, озоном после дождя и всё тем же терпким парфюмом, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с тесной кабиной лифта. Я смотрела на бегущие по боковому стеклу капли, которые сливались в ручейки и уносились прочь, искажая огни проносящихся мимо машин. Он, не отрываясь, смотрел на мокрую ленту асфальта, его руки уверенно лежали на руле.