Книга Лучший крутой детектив, страница 242 – Александр Чернов, Константин Штепенко, Елена Блинова

— Мы жили в одном доме, сидели на одном диване и стульях, сталкивались в дверях. Почему не могут быть мои микро-чего-там на его одежде.

В кабинет без стука ввалился Кеша Рогозин. По его довольному лицу Волков понял, что поездка в банк оказалась плодотворной. Молодой человек пожал руки коллегам и протянул следователю документ, упакованный в файл.

— А вот и сведения по счетам, — констатировал Волков и брови его удивленно выгнулись.

На лице Гены дернулся нерв.

— Ничего, что мы с Вами, Геннадий, на ты были. Вы, оказывается, такой состоятельный собеседник.

— Это незаконно. Тайна вклада, — прорычал Гена.

— Конечно. Пожалуешься на нас.

— Дату открытия счета видел? — Волков обратился к Рогозину, передавая документ Кротову.

— А то.

Пробежав выписку глазами, Сергей присвистнул.

— Да-да, — сказал Волков, — с момента смерти брата Гена успел стать заметно богаче. Ладно. Исповеди мы, очевидно, пока не дождемся. Ну так, статья пятьдесят первая Конституции на то и существует. Не хочешь свидетельствовать против себя, и правильно. Собирай документы, Кротов, езжай в прокуратуру. Только рапорт напиши на имя Шороховой, чтоб было с чего Гену задерживать.

— Докажите, — зло рыкнул Гена.

Это был уже другой молодой человек. Неужели с ним Волков был на боксе в Олимпийском? Нет. Этот — с пустыми отстраненными глазами, ни за что не стал бы заступаться за девушку в темном переулке. Да, как же так?

— Это к Евгении Федоровне, дело у нее в производстве, — ответил Волков.

— Мы просто добавим ей несколько фактов и тебя, — бросил опер.

Когда Кротов уехал, а Гену увели, Волков попытался понять теперешнее настроение Рогозина.

— Вот видишь, Кеша, — сказал он задержавшемуся эксперту, доставая уголовное дело из сейфа, — Костю убили. Гена очень скоро признается. Смирится с мыслью, что все открылось, и ему станет легче.

— Ни за что не признается. У него судимость, опыт, значит. Да и что его заставит признаться? Если брата убил, человек конченый.

— Ошибаешься. Есть в нем хорошее. Человек оступился. Жестко. Так, что не отмоешься. Но хорошее возьмет верх.

— У тебя не температура, Волков? Философией балуешься на досуге? У него судимость. Любой может оступиться. Я знаю. Через минуту уже навсегда об этом пожалеешь. Но ничего не изменишь. Ни-че-го. Я с камнями этими живу, мучаюсь. А убийство? Как, Слава, с таким жить можно?

— М-м-м. Просто знаю, что не мог в парне совсем уж ошибиться.

— Эх, ну не Лера, ну Гена. Для меня это ничего не меняет, да?

— То есть?

— Пусть так. Пусть Луненко погиб от несчастного случая. А Рогова убил брат из жадности и глупости. По твоему, в их смертях нет мистики?

— Ты опять за старое.

— Да, клад Коровиной, наверняка охранялся старинным проклятием. Видел бы ты этот Замок в Юрино в живую, не на картинке в инете…

— Я не верю в старинные проклятия. А вот в людские пороки верю. И в то, что они убивают одних и калечат жизни другим, тоже. Догадываешься, почему? Потому, что это я каждый день вижу вокруг себя.

Наверное, только ее одну он и любил в своей неудачной жизни. Только Екатерину. Нет, другие девочки в школе ему, конечно, нравились. Потом, во взрослой жизни, были девушки и женщины. Но Катя — одна.

В сердце Гены она поселилась еще шестилетней девочкой. Ее котенок взобрался на дерево, а Гена шел мимо, по-пацански держа руки в карманах латаных-перелатаных штанов. И чего остановился? Зачем полез не в свое дело? Бог весть…