Книга Дочь Атамана, страница 16 – Елена Анохина

Она сжала рукоять нагана так, что костяшки побелели. Хотела сказать что-то резкое, злое, но слова застряли в горле. Она смотрела в его черные, волчьи глаза и чувствовала, как внутри нее, глубоко-глубоко, там, где она прятала свою слабость, начинает разгораться что-то новое. Что-то, чего она боялась больше, чем бандитов, чем огня, чем смерти.

Она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. За ее спиной горела станица, плакали люди, а в груди разгорался пожар, который она не могла потушить.

На рассвете, когда первые лучи солнца окрасили дым в розовый цвет, Варя вернулась к столбу. Пленник сидел там же, где она его оставила — прислонившись к дереву, закрыв глаза. Он был бледен, на лбу выступила испарина — плечо, раненное пулей, давало о себе знать. Варя молча опустилась рядом, разорвала рубаху на полосы, начала перевязывать.

— Зачем? — спросил он, не открывая глаз.

— Не хочу, чтобы сдох, — ответила она коротко. — Ты мне нужен живым.

— Для чего? Для выкупа? Для обмена? — Он открыл глаза, посмотрел на нее. — Или для чего-то еще?

Варя не ответила. Она чувствовала его взгляд на своем лице, на руках, которые аккуратно накладывали повязку, и внутри все переворачивалось.

— Как тебя зовут? — спросила она, не поднимая глаз.

— Ахмат, — ответил он. — А тебя, казачка?

Варя помолчала. Потом подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Варвара. Но для тебя — хозяйка.

Ахмат усмехнулся — той же кривой, наглой усмешкой, от которой у Вари перехватывало дыхание.

— Посмотрим, Варвара. Посмотрим.

Она приказала отвести его в погреб. Самый глубокий, какой нашелся в станице — ледник за атаманским куренем, где раньше хранили припасы. Там было темно, сыро и холодно. Варя лично надела на него кандалы — нашла старые, еще отцовские, которые дед Еремей хранил в кузнице, и приковала цепью к кованому кольцу в стене.

Ахмат не сопротивлялся. Смотрел, как она закрывает замок, и молчал. Только когда Варя повернулась, чтобы уйти, сказал:

— Ты вернешься.

Она замерла на пороге. Обернулась.

— С чего ты взял?

— Потому что тебе любопытно, — ответил он. — Ты хочешь знать, кто я. Почему я здесь. Почему они слушаются меня. И почему я смотрю на тебя так, как смотрел.

Варя сжала кулаки.

— Я вернусь, чтобы убедиться, что ты не сдох, — сказала она резко. — И больше ни для чего.

Ахмат усмехнулся. Даже в темноте погреба, даже в цепях, он умудрялся смотреть на нее сверху вниз.

— Врешь, казачка, — сказал он тихо. — Врешь.

Варя вышла, захлопнула тяжелую дверь и долго стояла, прислонившись к ней лбом, пытаясь унять бешеное биение сердца. Внутри, в темноте, было тихо. Но она знала — он там. Живой, дерзкий, опасный. И она вернется.

Она обязательно вернется.

Погреб за атаманским куренем был стар, как сама станица. Еще прадед Глеба Корнилова вырубил его в плотном суглинке, когда ставил первый сруб, и с тех пор ледник служил верой и правдой: летом там хранили мясо и молоко, зимой — соленья и квашеную капусту. Стены его помнили холод и сырость, помнили запах укропа и чеснока, помнили тяжелые дубовые полки, ломившиеся от банок и кадушек.

Теперь на полках было пусто. Варя приказала вынести все припасы еще на второй день после пленения, велела выскрести стены, выжечь сырость смоляными факелами. Люди не понимали, зачем такие хлопоты с пленным главарем, но спорить не стали — после той ночи, когда Варвара в одиночку захватила предводителя банды, ее слово в станице стало законом.