Книга Пленница ледяного замка, страница 122 – Veronika Moon

Тишина плато за Иглой Скорби была иной. Тяжёлой, давящей, как предгрозовое затишье. Воздух здесь не шевелился. Снег лежал нетающим, зернистым. Чёрный базальтовый шпиль впивался в низкое, свинцовое небо, а у его подножия зиял провал — неестественно ровный, треугольной формы. Из разлома струился не свет, а синеватый мрак, поглощавший дневное сияние.

Итан остановился в пятидесяти шагах от входа. Он не дышал. Казалось, даже его сердце замерло. Он смотрел на этот треугольник тьмы, и Аделаида видела, как меняется его лицо. Уходит последняя маска, последняя черта Коллекционера. Остаётся только обнажённая, первобытная боль. И решимость. Он обернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение — нежным, каким оно бывало только в самые сокровенные мгновения.

— За мной. На три шага. Не ближе. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала — помни, это логово. И оно будет пытаться разъединить нас. Держись за боль. За этот холод. За меня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. «Сердце» и «Разум» давили на бёдра, напоминая о своём назначении. Он развернулся и шагнул в туда. Аделаида последовала, чувствуя, как ледяной мрак обволакивает её, впитывается через кожу, через дыхание. За спиной последний клочок серого света исчез.

Внутри было просторно. Это был не тоннель, а гигантский зал, выдолбленный внутри горы. Стены и потолок состояли не из камня, а из сплошного прозрачного льда, уходящего на сотни метров вглубь. Внутри этого льда были вморожены тела. Десятки, сотни. Они стояли в неестественных позах, их лица, искажённые последним ужасом или странным блаженством, были обращены к центру зала. Это был архив Серого Братства. Его истинное логово. В центре, на возвышении из чёрного, отполированного обсидиана, росло Древо. Не живое. Ледяное. Его ветви, тонкие и острые расходились во все стороны, а корни врастали в лёд, пульсируя слабым синим светом. У подножия Древа лежало плоское, круглое возвышение — каменный цветок с острыми лепестками. И на нём, скрестив ноги, сидела она.

Мирабель Сильван не была скелетом в лохмотьях. Она была напитана своим же гневом. Её когда-то каштановые волосы были выбелены морозом и заплетены в тугую, сложную косу, уложенную вокруг головы короной. Каждая прядь была перетянута тонкой серебряной проволокой, впивающейся в кожу головы. На ней было не платье, а нечто, сшитое из лоскутов серой монашеской ткани и бледной, похожей на человеческую, кожи. На груди, прямо над сердцем был вшит кристалл — такой же, как в центре амулета Итана, но величиной с кулак. Он мерцал изнутри тем же синим светом, что и корни Древа. Но самое страшное были её глаза. Они не были пустыми. Они были пресыщенными. В них светился холодный ужас, смешанный с бесконечным презрением ко всему живому. Она смотрела на входящих, и её тонкие губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Наконец-то, — её голос прозвучал тихо, но заполнил весь объём зала, отражаясь от ледяных стен. Он был мелодичным, почти певучим, и оттого в тысячу раз более чудовищным. — Плод моего преступления против природы. И его спутница. Искра во тьме. Как трогательно.

Итан замер. Вся его мощь, вся его ярость была направлена в одну точку.