Книга Наши лучшие дни, страница 112 – Клэр Ломбардо

— Не смей поднимать эту тему! Ты не имеешь никакого права, потому что это вообще не твой… не твой опыт! С тобой ничего подобного не случалось. Если ты просто поприсутствовала, это еще не значит, что тебе позволено добавить этот опыт в твой гребаный…

— Ну-ну, договаривай.

— В твой… в твой реестр страданий! Которым ты бьешь на жалость. Давно пора уняться. Мы все уже поняли: тебе крупно не повезло. Но проблемы не у тебя одной. Потому что такова жизнь.

— Реестр страданий?

Будь разговор на другую тему, они обе рассмеялись бы.

— Это тебе не игрушки, – снова заговорила Вайолет. – Другие люди, в смысле. А ты себя ведешь, словно они существуют исключительно для твоего развлечения.

По непонятной причине эти слова вызвали у Венди удушающий стыд. Лицо пошло багровыми пятнами.

— Не хочу иметь с тобой ничего общего, – продолжала Вайолет. – Не приближайся ко мне, слышишь?

— Поглядеть на тебя, Вайолет, – заговорила Венди, потому что принять бой для нее всегда было проще, чем расплакаться, – вроде человеческое существо. Не понимаю, как оно прокатывает, как люди не замечают, что ты с гнильцой. Такая, знаешь, глубинная гниль. Патология на клеточном уровне.

А вот нажать «отбой» Венди не успела. Выслушала-таки финальную сестрину фразу:

— Из твоих уст звучит как комплимент.

— Только не подумай, Джона, – тут ничего личного.

Они стояли в пробке. Венди прятала глаза. Цветастая бабская сумка – определенно Лэтроп-хаусу ее пожертвовал какой-то садист – давила Джоне на колени. Он отвернулся к окну, но боковым зрением заметил: Венди на него косится. Да Джоне плевать. В конце концов, Венди ему ничего не должна.

— Так всем будет удобнее, – выдала Венди и вдруг добавила: – Прости меня, Джона.

Голос у нее и впрямь был виноватый, но Джона только молча прижался лбом к стеклу. Потому что всю жизнь он только и делает, что объясняет: валяйте, гадьте мне и дальше, с меня как с гуся вода.

Исподтишка наблюдая, как осваивается в доме мальчик, которого она пока не могла назвать внуком, как опасливо ставит ногу (сначала пальцы, затем всю ступню) на паркетные доски и слегка при этом сопит, Мэрилин вспоминала первые дни Лумиса, взятого из собачьего приюта. Лумис тоже поначалу был пуглив, тоже принюхивался к ней и Дэвиду, когда думал, что они на него не смотрят.

— Вот так и живем. – Мэрилин повела руками по сторонам и сразу вспыхнула. Думала, шутливо получится – находилась-то в кухне, где порядок был сомнительный. Привыкла к пространству, в меру захламленному, к каждой из вещей. Не сообразила, что дом, где больше не толкутся четыре девчонки разом, покажется Джоне громадным. Что он и есть громадный. – Здорово, что здесь снова поселится подросток, – добавила Мэрилин.

Она не лукавила, даром что в те времена, когда от подростков в доме было не продохнуть, придерживалась прямо противоположного мнения.

— Есть хочешь? Что тебе приготовить? Сэндвич или, может…

В замешательстве Мэрилин остановилась перед открытым холодильником. Насчет кулинарных предпочтений дочерей она хорошо помнила; впрочем, ее сведения устарели, учитывая, что с возрастом вкусы меняются, нёбо как бы дозревает. Лиза, например, девочкой любила клубничное варенье, а винограда и в рот не брала. Вайолет с удовольствием ела арахис, но не арахисовую пасту. Венди во весь свой «темный период» не притрагивалась к продуктам и блюдам белого цвета. Грейс обожала сэндвичи с сыром, жаренным на гриле, – каждый сэндвич нужно было порезать на четыре части, причем вертикально. А чем питаются мальчики-подростки?