Книга Наши лучшие дни, страница 207 – Клэр Ломбардо

Венди сглотнула, скрестила ноги и распахнула глаза.

— На вас. Не возражаете?

Послышались смешки. Майлз Эйзенберг густо покраснел:

— Н-нет. Не возражаю. На меня так на меня. Все остальные, пожалуйста, разбейтесь на пары… На дискуссию даю… – Он посмотрел на часы. – Пять минут.

Слишком много времени выделил, но Венди уже завелась. Встала, шагнула к учительскому столу, к будущему своему супругу.

Тем же вечером они с Майлзом Эйзенбергом вступили в его холл (а не в прихожую), который был частью особняка в одном из лучших чикагских районов – в Гайд-Парке. Через несколько секунд Венди обнаружила себя сидящей верхом на распростертом Майлзе и выдала:

— Еще хоть слово услышу на тему «Ты для меня слишком молода» – найду себе на вечер какого-нибудь озабоченного пятнадцатилетку.

Майлз рассмеялся, откинул волосы со лба Венди:

— Но ты же моя студентка!

Да, Венди эта мысль уже посещала. Дважды. В первый раз – когда, присев на краешек учительского стола, она рассказывала Майлзу о своей работе в «МакКормик и Шмикс», второй – полчаса назад, когда они с Майлзом целовались в машине (в «Ауди», между прочим). Подумала: вот что значит судьба – влюбиться в преподавателя колледжа, который вдруг оказывается тайным миллионером.

— Слушай, вот ты преподаешь для кучки придурков – а смысл? Ведь одна только твоя «Ауди» стоит в миллион раз дороже, чем они все, вместе взятые, со всеми потрохами! – спросила Венди еще в машине, когда они с Майлзом прервали затяжной поцелуй.

— Так я чувствую, что не зря живу на свете.

Ответ впечатлил Венди. Надо же, человек делает некое дело не ради заработка, а потому, что у него к этому делу способности, потому, что оно радость приносит. Теперь, в холле, игриво потершись о Майлзов лобок, Венди вспоминала, какой он стоял перед классом – трогательно неловкий, удивительный.

— Я документы заберу, – объявила Венди. – Все, можешь считать, что уже забрала. Больше я не твоя студентка.

Майлз запрокинул голову:

— Слушай, Венди, это просто сюр какой-то.

— Хочешь, чтобы я ушла? Так я могу, – пригрозила Венди, очень надеясь, что говорит убедительно.

Рождественское чудо – это когда ближе к вечеру открываешь дверь, а на пороге Бен стоит, капюшон, посеребренный изморосью, на глаза надвинут. Грейс до того обрадовалась – даже забыла, что на ней трусы-боксеры с енотами и футболка со школьного выпускного с соответствующей символикой.

— Откуда ты взялся? – Грейс отступила, пропуская Бена в прихожую.

— Что это ты напялила, Соренсон?

Бен игриво дернул ее за хвост, обозрел комнату. Грейс проследила его взгляд: вот он упал на диван, только-только ею покинутый, на одеяльное гнездо, увенчанное «Призраком дома на холме». С улыбкой Бен повернулся к Грейс:

— Знаешь, я вообще-то рассчитывал, что застану тебя в костюме пастуха и на низком старте. Ты разве не собираешься петь рождественские хоралы?

— Извини, что разочаровала.

Общение с Беном в последнее время было для Грейс почти единственной отдушиной. (Среди прочих радостей – просмотр документальных фильмов про убийц и вылазки в бар в компании флейтистки по имени Кэндис. Девица с придурью эта Кэндис, подрабатывала помощницей бухгалтера.) Работа – сон – работа – сон, другого Грейси ничего не видела, оживала только при появлении Бена.