Книга Наши лучшие дни, страница 209 – Клэр Ломбардо

Сам Бен тоже явно смущался – и разве не оказывала Грейс ему услугу, избавляя от необходимости идти на откровенность? И с чего теперь он вздумал комплименты говорить про удовольствие общения с Грейс?

Между ними на столе зажужжал ее телефон. Бен прочел надпись на экранчике, осведомился:

— Значит, я стану свидетелем разговора с мамочкой, а, Соренсон?

Грейс в панике сбросила вызов:

— Извини.

— Боже, разве так можно? Это ведь мама твоя звонит!

— У меня установлен режим голосовой почты. – В горле запершило, Грейс откашлялась. – Потому что невежливо говорить по телефону за столом.

— Ладно, допустим, так и есть, ваше величество королева Елизавета. Но сегодня Рождество. Зря ты не ответила матери.

— Она и не ждала, что я отвечу.

Бен так и уставился на Грейс:

— Почему ты все-таки домой не улетела? Не подумай, что я тут тебе допрос устраиваю, а только, похоже, дорогущие авиабилеты – не главная причина. Ты с таким восторгом рассказывала о родителях и сестрах, а сейчас…

Грейс допила водку с содовой. Бармен отвлекся от судоку, заметил, что бокал Грейс пуст, отсалютовал ей и взялся смешивать новую порцию коктейля.

Даром что Грейс и прогуливалась с Беном подолгу, и пиво с ним пила далеко за полночь, и под кофе дискутировала о Кристофере Гэсте^[133] и шотландской музыкальной группе «Камера-обскура», Бен так и оставался в неведении относительно лжи, которую Грейс возвела в стиль жизни. Да, он знал, что Грейс отвергли все университеты, что работа у нее дурацкая – нарочно не придумаешь – отвечать на нечастые звонки саксофонистов, оказавшихся в сложной ситуации. Знал, что Грейс чувствует себя одинокой, что она запуталась. Короче, Бен был в курсе основных фактов, но о том, что лжет самым дорогим людям, Грейс ему не говорила.

— Никто из моих родных не догадывается, чем я сейчас занята, – заговорила Грейс. – Никому и не снилось, что я работаю секретаршей на рецепции, что у меня квартира как больничная палата и что в рождественский вечер я торчу в Богом забытом баре с парнем, который вполне мог бы развлечься как-нибудь поинтереснее.

— Что все это значит? Ты… Что ты им про себя говорила?

— Они думают, я в Аспене. То есть в Альпах. Кстати, а что от нас ближе?

— Непохоже, чтобы ты прикалывалась.

— А я и не прикалываюсь. Только давай притворимся, что это все-таки шутка. Ты ведь не хочешь, чтобы я разревелась прямо здесь, да еще и в Рождество?

Бен пронзил Грейс взглядом, поднял бокал:

— За мой далеко не лучший вариант времяпрепровождения.

Грейс вспыхнула. Была у нее в колледже злейшая подружка, которая однажды нализалась и спросила:

— Тяжело иметь таких хорошеньких сестер?

Да, сестры у нее и впрямь одна другой краше. Это истина, данность. Только Грейс всегда тешилась предположением, что она особняком не стоит, что и ей досталась немалая доля очарования – просто в ее случае имеет место заниженная самооценка. В целом Грейс недурна – это-то ей известно! У нее прекрасные волосы. У нее чистая кожа. Зубы вообще идеальные – результат многолетнего дорогущего выравнивания. Грудь большого размера – но в пределах приличий. (И потом – разве большая грудь не привлекает мужчин? Считается же, что привлекает. На инстинктивном уровне.) Талия тонкая – в маму. Ногти, правда, обгрызены до мяса, как у мальчишки-четвероклассника, руки выше локтя не по возрасту дряблые, зато брови – как две темные стрелы. Наконец, половые губы – с ними тоже полный порядок, насколько Грейс может судить. Они нормального размера и не отвислые, ничего такого, ни единой патологии из тех, о которых Грейс узнала из одного документального фильма о вагинальной пластической хирургии (дернул же черт смотреть этот фильм, а назывался он «Психология женского самовосприятия»). Ягодицы – не хуже, чем у других людей. Те, кто судьбой проклят, уж наверное, выглядят иначе. Грейс мысленно обходила тему проклятия, потому что мысли ведь материальны, и попробуй только подумай: «Я не понравлюсь ни одному мужчине», обязательно что-то там, в горних сферах, щелкнет – будто ловушка захлопнется.