Книга Развод. Убью мужа, страница 82 – Анна Королева

— Температура, — бормочу я себе под нос, не особо надеясь, что кто-то услышит.

Водитель, парень из местных, с которым удалось договориться без лишних вопросов, бросает взгляд на меня в зеркало. Его глаза тускло отсвечивают в темноте.

— В медцентр едем? — спрашивает он, голос глухой, почти равнодушный.

— Нет, — отвечаю резко, даже грубо. Я не могу доверять врачам. Не сейчас. Не после того, что произошло с Ладой. Мы слишком уязвимы. Слишком много людей хочет знать, где мы.

Дождь хлещет сильнее, будто пытается смыть с нас всё, что случилось за последние дни. Я машинально прижимаю Ладу к себе — она невесома, как будто тюрьма вытянула из неё не только силы, но и часть жизни. Вспоминаю, какой она была — живая, острая на язык, улыбающаяся. Теперь — только тень себя, но даже эта тень цепляется за меня из последних сил.

Квартира на окраине Минска, наш запасной вариант, встречает нас тишиной и слабым запахом сырости. Я вношу Ладу на руках, чувствуя, как она стала легче, почти невесомой. Осторожно опускаю её на диван. Она просыпается, едва ощутив движение.

— Ты... можешь поставить меня, — шепчет, пытаясь вырваться, но я мягко удерживаю её.

— Лежи, — говорю я, стараясь не дать голосу сорваться.

Вода в стакане дрожит в моей руке. Я ищу в аптечке термометр, нахожу, сбиваю его, жду. 37.8. Не критично, но достаточно, чтобы сердце сжалось от тревоги. Проверяю её запястья — на бледной коже проступают свежие синяки.

— Они тебя били? — спрашиваю, с трудом сдерживая злость.

Лада отводит глаза, смотрит куда-то в угол комнаты, будто там есть спасение.

— Не так, как ты думаешь, — отвечает тихо.

— Как тогда? — я опускаюсь рядом, стараюсь заглянуть ей в глаза.

Она вдруг закрывает лицо руками, плечи дёргаются, но она не плачет. Никогда не плачет. Даже тогда, когда мы вытаскивали её из того проклятого номера отеля, она только стиснула зубы, но ни слезинки.

— Они... заставляли смотреть, — её голос срывается, почти исчезает. — На Юру. Как он и Влад... что они все творили. И говорили, что я тоже...

Я не даю ей договорить. Обнимаю её так сильно, что боюсь сломать рёбра. Но она не сопротивляется — наоборот, цепляется за меня, как утопающая за спасательный круг.

— Он жив, — говорю я. — И будет отвечать за всё.

Лада отстраняется. Её глаза — два тёмных омута, в которых тонет всё: страх, боль, усталость.

— А ребёнок? — вдруг спрашивает она совсем другим голосом, тихим, сломанным.

Тишина повисает между нами. Я встаю, подхожу к окну, смотрю на ночь, на дождь, на пустые улицы. За стеклом — другой мир, без нас.

— Ты знаешь, чей он? — спрашиваю осторожно.

— Нет, — почти шепчет она.

Ложь. Мы оба знаем. Юра не стал бы врать о таком.

— Это не важно, — поворачиваюсь к ней. Я пытаюсь быть твёрдым, но голос дрожит.

— Врёшь! — вдруг взрывается она, встаёт, глаза сверкают. — Ты ненавидишь его! И ты будешь ненавидеть ребёнка!

Я молчу. Внутри всё сжимается, но я не могу найти слов. Я подхожу, беру её за руки, они ледяные.

— Я ненавижу его. Но это твой выбор.

Если ты захочешь оставить...

— "Если"? — она вырывает руки, смотрит с упрёком. — Ты уже решил за меня?

В этот момент телефон вибрирует.

Меркурий: "Палач требует встречи. Говорит, знает, где ты и что с Морозом."

Я стискиваю аппарат так, что костяшки белеют. Лада смотрит на меня — всё понимает без слов.