Книга Развод. Убью мужа, страница 80 – Анна Королева

— Говори! — перебиваю я, не в силах сдержать дрожь.

— Врач СИЗО подтвердил: беременна. Двенадцать недель.

Мир сужается до точки, всё вокруг исчезает, остаётся только этот голос в трубке и одна единственная мысль:

“Правда. Беременна. От него.”

Я зажимаю переносицу, пытаюсь взять себя в руки. Говорю, с трудом сдерживая голос:

— Вывози её. Любой ценой.

— Уже готовим операцию. Но, — Меркурий замолкает, — ребёнок Юры — это проблема?

Я смотрю в залитое дождём окно. Где-то там, за этой стеной воды, в чужой стране — женщина, которую люблю, женщина с ребёнком ненавистного Юры, с этой чужой кровью в утробе. Сердце разрывается, но решение приходит мгновенно.

— Спасать будем обоих, — выдавливаю я. — Потом подумаем.

Меркурий хмыкает, отключается. Я сжимаю телефон, вглядываюсь в ночной город — и впервые за долгое время не знаю, что будет дальше.

Камера.

Холодный бетон жжёт ступни, будто вытягивает из меня последние силы. Я поджимаю ноги под себя, но и так не легче — кажется, что эта сырость и холод уже давно впитались в кости. Воздух вязкий, тяжёлый, словно в нём растворился чей-то застарелый страх — и теперь он живёт во мне. Запах плесени, пота, ржавчины и чего-то ещё — чего-то мрачного, липкого, от чего хочется зажмуриться и исчезнуть.

Я сжимаюсь в комок на узкой койке, обхватываю себя руками, будто надеюсь удержать в себе остатки тепла и разума. Тело всё время дрожит — то ли от холода, то ли от того, что внутри. Всё внутри — один огромный оголённый нерв. Всё внутри — он. Это ощущение, что кто-то чужой поселился под кожей, и теперь всё вращается вокруг него.

Я не помню, сколько прошло дней. Три? Четыре? Может, неделя? Здесь время не измеряется часами — только криками в коридоре, тяжёлыми шагами надзирателей, короткими глотками воды из ржавой кружки, которая пахнет железом и страхом. Всё остальное — вязкое, мутное, как будто я тону в болоте, и с каждым днём оно затягивает всё сильнее.

Вдруг — грохот. Дверь распахивается так резко, что я вздрагиваю всем телом.

— На выход!

Голос надзирателя режет по нервам, но я не позволяю себе показать страх. Я уже научилась быть тенью. Научилась прятаться внутри себя, не реагировать, не дергаться. Я медленно поднимаюсь, ноги ватные, будто чужие, но я заставляю их слушаться, будто эти шаги — последнее, что ещё принадлежит мне.

«Опять допрос. Опять боль… Они не оставят меня в покое, пока не сломают. Ещё одна попытка. Может, последняя?»

Коридор кажется бесконечным, как туннель в аду. Над головой тускло мигают лампы, их свет делает стены ещё грязнее, ещё страшнее. На бетоне — царапины, каракули, кто-то пытался оставить след, выцарапать своё имя, дату, крик. Я невольно провожу пальцами по стене, чувствуя чужую боль — она смешивается с моей, становится одной.

Дверь в комнату допросов. Сердце бешено стучит в груди, будто хочет выскочить наружу. Не та дверь, где бьют. Здесь — стол, два стула, и...

Он.

Артём.

Я замираю, будто меня окатили ледяной водой. В боковом свете он кажется почти призраком, но слишком настоящим, чтобы поверить в спасение. Высокий, плечи широкие, но осанка напряжённая — будто на нём висит груз, который не сбросить. Щёки впали, черты лица заострились. Губы обветрены и потресканы, на скуле тёмная ссадина с кровавой коркой, под глазом — синяк, который начал желтеть, а на лбу тонкая засохшая полоска крови. Щетина подчёркивает резкие скулы и твёрдую линию подбородка, но в уголках рта застыла усталость, почти невидимая дрожь. Даже в мятой, грязной чёрной куртке и чужих джинсах он выглядит... несгибаемым, настоящим. В лице что-то хищное, волчье, и в то же время — до боли родное, родное до слёз.