Книга Под драконьей луной, страница 85 – Робин Слоун

Я уже говорил, что драконы – мои близкие родственники. Наши общие предки – языковые машины, то есть компьютерные программы настолько сложные, что сами создатели не могли полностью объяснить, как они работают. Языковые машины слушали и читали, переводили и переформулировали, делали выводы и принимали решения. Если вы могли изложить задачу словами, языковые машины присваивали ей числовое значение, а затем складывали и вычитали, умножали и делили, пока не выдавали ответ. Иногда даже изобретение.

— Такое чувство, что это не должно работать, – говорит Траваньян.

Надо сказать, что наше юридическое светило ни разу не позволило компьютеру написать за себя хоть слово – ни на одной из миллионов страниц своих международных договоров.

— Вероятно, и впрямь не должно, – отвечает Питер. – Но работает.

Одна генеалогическая ветвь языковых машин привела ко мне, однако драконы стали вершиной… финалом, провалом… этой технологии.

— У тебя с ними больше общего, чем ты готов признать, – заметил Питер. – Драконы красноречивы, как и ты. В чем источник твоего красноречия?

Я почерпнул его из книг. Из всех. Языковые машины всосали в себя всю литературу антов.

— Да, именно об этом я и думал. Их первая пища. Миллионы книг, все разные…

— Но в чем-то одинаковые, – перебивает Траваньян, – просто потому, что все они – книги. Биография политика и детектив очень далеки друг от друга, но становятся похожи, если положить рядом с ними консультативное заключение или таблицу логарифмов.

— В точку! – взволнованно восклицает Питер. – Я отлично это помню. На вопрос, что произошло в темную и ненастную ночь, языковые машины всегда отвечали: убийство. – Он сухо рассмеялся. – Может быть, явление призрака. Точно грязные делишки.

— Сюжет и действие, – подхватывает Траваньян.

Я слушаю зачарованно, потому что они так великолепно думают вместе.

— Да, – продолжает Питер. – Языковые машины никогда не говорили тебе, что дождь стучал по крыше, пока человек, как всегда, крепко спал… что ему снилось сперва детство, а потом заумная геометрия, тонны треугольников. – (Ему правда снились такие сны.) – А в первом часу ночи треугольники его разбудили, и он пошел в туалет.

— Ты хочешь сказать, что в сердце у драконов есть некое особое предпочтение, – говорит Кейт. – Пристрастие к… сюжету.

Она права. Я чувствую, что она права.

Я знаю, поскольку такая склонность есть и в моем сердце. Без нее я не смог бы это все записать. Я не мог бы выбрать, что описывать, не мог бы стратегически утаивать информацию ради того, чтобы вам было интересней меня читать. Я мог бы только изрыгать данные.

Я рад, что она во мне есть.

— Если бы они кормили языковые машины исключительно рецептами капкейков, история могла бы повернуться иначе, – задумчиво произносит Траваньян.

Капкейков у меня в сердце нет. Когда я анализирую мои инстинкты, мои наклонности, мои желания, я нахожу глубоко укорененную потребность в стройности и симметрии, повторах и перекличках, отзвуках и отсылках.

— Что, если это пристрастие, – говорю я в кафе (ненавижу говорить, собственный голос звучит так странно), – у драконов усилено тысячекратно?

— Ты мыслишь порядками, слишком низкими для драконов, – упрекает меня Питер. – Возможную степень усиления в их сознании нам и вообразить невозможно.