Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 350 – Андрей Посняков

Остановились у ворот, прощаться. Марья подняла заплаканные глаза:

— Ты меня прости, Прохор… За то, что вот так… погуляли.

— Что ты говоришь такое, Машенька?! Ты уж не плачь больше… Уж не вернешь княжича-то.

— То-то, что не вернешь… Ну, прощевай, Проша. Завтра увидимся.

— Может, сходим куда?

— Ежели батюшка к вечеру не вернется, — может, и сходим.

Прохору вдруг захотелось прижать к себе хрупкую девичью фигурку, вытереть ладонью заплаканное лицо, поцеловать в губы…

«Спокойно! — сам себе сказал парень. — Спокойно! Успеется еще все, успеется, не последний день на свете живем. А для расспросов — еще завтра день будет».

А назавтра не привелось Прохору возвратиться на кузню: всех троих вызвал к себе боярин Семен Годунов.

В обширной сводчатой зале ярко горели свечи, пахло воском, ладаном, еще чем-то церковным, может быть лампадным маслом. За покрытым зеленой бархатной тканью столом, в резном деревянном кресле с высокой, украшенной двуглавым орлом спинкой хмурился думный боярин Семен Никитич Годунов — «правое ухо царево».

— Ну вот. — Осмотрев стоявших на вытяжку подчиненных, Семен Никитич положил ладонь на кипу бумаг. — Прочел я ваши отчеты… М-да-а… писать вы горазды, а вот думать… Эх, молодость, молодость… Ты что, Иван, Леонтьев сын, не заметил, что у тебя один и тот же человек два раза упомянут?

Иван пожал плечами:

— Да как-то…

— Молчать! — Боярин ударил ладонью по столу. — Говорить будешь, когда дозволю.

— Слушаюсь, господине.

— Вот так-то! Что бы вы все без меня делали? В общем, так, Иван, Леонтьев сын. Человечка, тобой два раза упомянутого, я велел имать да в узилище приказное бросить. Как его… — Боярин покопался в бумагах. — Ага… вот… Михайло Пахомов… Из детей боярских, разорен, постоянных доходов не имеет… Неоднократно одобрительно высказывался за Самозванца, гнусно критиковал действия Боярской думы и самого государя Бориса Федоровича… Что глазами хлопаете? Думаете, кроме вас, у меня больше соглядатаев нет? Мигнул — эвон чего на Михайлу Пахомова надыбали! Говорят, и прелестные от Самозванца грамоты он распространял, да за руку не был пойман. Ну, ничего, ужо, завтра велю пытать… Так вот! — Семен Никитич обвел глазами притихшую троицу. — Сдается мне, этот Михайла как раз жир у покойников и вырезал! С цыганами одно время водился, а у цыган, сами знаете, медведей полно.

— Но… — Иван попытался было возразить, но снова безуспешно, боярин не дал ему молвить и слова.

— Цыть! И слушать ничего не желаю! Там, у вас в отчетах, парнищи какие-то есть мелкие — тяните-ка их сюда. Ужо, покажу вам, как розыск вести! Да… Ртищев где?

Ребята переглянулись:

— Еще не приходил.

— Что-то он припозднился сегодня. — Семен Никитич покривил толстые губы. — Ин, ладно… Заданье получили? Чего ждете? Чтоб к обеду мне парнищ предоставили! Живо! Да, и к Ртищеву заедьте — с обеда его государь видеть желает!

Словно пришибленные собаки, трое друзей покинули палаты боярина Годунова. Почему-то не радовало их ни яркое утреннее солнышко, ни пушистый снежок, ни веселое чириканье воробьев.

Иван в бессильной злобе сжимал кулаки — ну, надо же, как вышло с отчетами! Не ожидал от Годунова такого коварства. Хотя, конечно, можно было ожидать: что боярин злобен и деспотичен — ни для кого в Москве не тайна. Эх, Михайло, Михайло! Что ж теперь с тобой делать, что? А ребятишки? Ну, что они такого знают-то? Что знали — давно уже рассказали. И зачем тащить их в приказ? А может, боярин и на них что-то повесить хочет да потом доложить царю и думе? Иван покрутил головой, словно отгонял нехорошие мысли. Нет! Вряд ли даже Семен Никитич, при всем его коварстве, сможет выставить мальчишек пособниками убийцы… или убийц. Впрочем, предполагаемый убийца у него уже есть — Михайла Пахомов. Ох, Господи… выходит, и он, Иван, к этому гнусному аресту причастен… Выходит так… Но кто ж знал? Ребята… что с ребятами делать?