Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 395 – Андрей Посняков

— Батогов? — изумился Иван.

— А ты что, не слыхал новое царево распоряженье? — Дьяк удивленно округлил глаза. — Так и сказано — ежели из приказных кто уличен будет в мздоимстве, мошенничестве, волоките иль посетителей забижать будет — в назиданье другим бить того батогами нещадно!

— Ну?!

— Вот те и ну! С Разрядного приказа уже, говорят, пятерых отдубасили. Прилюдно, на площади. Народишко кругом стоял, смеялся да приговаривал — так, мол, вам, крапивное семя, так! Вот теперь и смекай — как бы никого не забидеть. Ты уж, как парня на себя перепишешь, передачку-то разреши да с матерью будь поласковей.

— Буду, — пообещал Иван. — Куда уж теперь денешься?

Игнатку он освободил этим же вечером. Переписал на себя, вывел к матери, та — довольно молодая еще, простоволосая женщина — аж обмерла, запричитала радостно, потом обернулась к Ивану, на колени бухнулась:

— Храни тя Господи, боярин младой!

— Да не боярин я, — отмахнулся юноша. — Сыне боярский. Ты, мать, к синяку-то свинчатку привяжи — пройдет.

— Ужо привяжу! — Мать ласково гладила сына по голове. — Синяк-то — ништо, и дыба — невелика беда. Главное, голову не срубили. Живой!

— Голову у нас, мать, теперь рубят только по приговору суда или Боярской думы, утвержденного царем-батюшкой, — неожиданно обиделся Иван. — Понимать надо!

— Господине! — позвал кто-то.

Иван обернулся: у крыльца стоял Елизар, палач, и держал в руках кафтан, добротный такой, зеленый, с желтыми красивыми пуговицами.

— Малец-то, вишь, кафтанец в темнице забыл… А нам чужого не надо!

— Эвон, малец твой… — Иван усмехнулся, кивнул. — Отдай матери.

Елизарий с поклоном протянул кафтан:

— Возьми, матушка, да не рыдай так, не гневи зазря Господа.

Развернувшись, палач простился с Иваном и быстро зашагал прочь, — видать, были еще дела.

— Это кто ж такой? — Перестав причитать, женщина деловито набросила на сына кафтан.

— Кат, — меланхолично отозвался Иван. — Елизарием кличут. Он кафтан и принес.

— Видать, хороший человек, — перекрестилась женщина. — Совестливый.

— Наверное.

Пожав плечами, юноша поднялся в приказ. Нужно еще было уладить освобожденье с Овдеевым, да и так, доложить кое о чем — не зря ведь день прошел, удалось-таки разговорить парочку Василия Шуйского холопов.

Впрочем, о князе Василии стольник теперь не слушал, сразу же перебил, обрисовав изменившуюся ситуацию короткими рублеными фразами:

— Нет больше Василия Шуйского! Кончился. Арестовал его государь. Скоро казнь.

— Вот как…

— Так… — Овдеев немного помолчал, а затем понизил голос, как делал всегда, когда хотел сказать что-то особенно важное: — Ты со своими парнями другим лиходеем займись — Михайлой Скопиным-Шуйским. Вот кто, думаю, настоящий крамольник! Умен, злоковарен, молод — всего двадцать лет. А уже о таких чинах возмечтал, другим-то и к пятидесяти не снилось. Вот об этом Михайле я, с вашей помощью, должен знать все: где, с кем, в какое время бывает, о чем разговаривает, даже — что думает! Ясно?

Юноша молча кивнул.

— Свободен, — махнул рукой стольник.

Поклонясь, Иван обернулся в дверях:

— Я тут парнишку одного, по тургеневскому делу, к себе забрал…

— Тургенева завтра казнят, — поморщился стольник. — А посему — с парнем этим можешь делать, что хочешь. Хочешь — выпусти, хочешь — по какому другому делу пусти.