Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
Горестно вздохнув, старик перекрестился. — Посмотрите, — встав, он подозвал ребят к увешанной картинами стене, — вот это я потом нашел среди других рисунков. Портрет — парсуна, — только не поймешь: человек или зверь? Парни подошли ближе и вздрогнули: на небольшом — в четверть листа — карандашном рисунке был изображен сидевший за столом человек, судя по одежке и перстням на пальцах — боярин или богатый купец, в домашнем зипуне с узорчатым шнуром-канителью и накинутом поверх кафтане. Коренастый, сильный, мускулистый — так можно было охарактеризовать весь, так сказать, экстерьер, но вот старый был человек или молодой, угадать было невозможно — вместо лица, распахнув пасть, скалилась жуткая медвежья морда! — Ошкуй! — переглянулись ребята. — Ошкуй. — Что? — старик обернулся. — Узнали, что ли? — Да нет, — почесав голову, усмехнулся Иван. — Разве ж тут узнаешь? А поближе посмотреть можно? — Да смотрите. — Гермоген пожал плечами и, подойдя, распахнул дверь. — Жалко, что ли. Только вот, извиняйте, с собой не дам — последняя о брате память. — Выглянув в сени, он тут же прокричал: — Телеша! Телешка! Давай, неси квасу. И квас был тут же доставлен. В сей же миг. А парни, не торопясь, рассматривали парсуну, стараясь не упустить малейшие подробности. Точно так же, как когда-то Ртищев учил проводить обыск — слева направо, от краев к середине. Скупыми мазками был изображен интерьер — угол изразцовой печи, небольшой иконостас с лампадой, оконце. А на стене, наполовину закрытая головой сидевшего за столом ошкуя, картина… пейзаж с ветряными мельницами. Вообще, подобное в русских домах пока было редкостью… исключая, конечно, Тихвин, Новгород и прочие приграничные городки. — Картинку запомнил? — шепотом осведомился Иван. Митька кивнул: — Угу. И изразцы смотри какие — с фиалками. — Это тюльпаны, Митя. — Ну, значит, с тюльпанами. Гермоген Ртищев приглашающе махнул рукой: — Ну что, насмотрелись? Они еще попили квасу и, выспросив у хозяина сведения обо всех, ближайших его покойному брату, слугах, откланялись, обещав вскоре зайти. — Да, — уже на крыльце опомнился вдруг Иван. — О деле-то мы забыли спросить! Гермоген удивленно приподнял бровь: — О каком еще деле? — Челом бьем… Парни глубоко поклонились, после чего Иван, с подобающими случаю витиеватостями, изложил свою просьбу. — Посаженым отцом? — Старик поскреб голову. — Заместо брата, говорите… — Не заместо, в память. — В память… Это хорошо, что помните. Это хорошо. Наконец, простившись окончательно, парни отправились домой — да и пора уже было, солнце давно спряталось где-то за кремлевской стеною, и длинные тени башен тянулись почти через весь Китай-город. Приятели ехали не торопясь, не понуждая коней без нужды пускаться рысью. Наслаждались тихим спокойным вечером, с прозрачным, постепенно синеющим небом, чуть тронутым мягкими, подсвеченными снизу золотом облачками. Чем ближе к центру, тем больше на улицах встречалось людей, все шли к церквям, к вечерне, и, видать, вышли загодя, поскольку шагали не торопясь, шествовали степенно, семьями, раскланиваясь со знакомыми. Крича и толкаясь, шныряли меж взрослыми дети, где-то за углом озорная молодежь пела лихие частушки, препохабно терзая гудок и недавно вошедшую в моду треугольную домру, называемую на татарский манер — балалайка. Проходившие мимо старики осуждающе трясли бородищами и плевались — что за мерзкий инструмент! Только беса тешить. Мало нам поляков с их литаврами да плясками — так еще и эти… |