Книга Большая птица не плачет, страница 87 – Татьяна Николаева

Зверь медленно подкрадывался, рыча и скалясь. Изогнутые полумесяцем рога недвусмысленно уставились вперед, и так глупо на одном из них колыхалась зацепившаяся где-то красная ленточка. Мирген осторожно и медленно шел назад, каким-то внутренним зрением видя всех тех, кто замер за его спиной. Он не боялся — знал, что бояться поздно, что нет смысла в страхе, когда впереди смерть, а за спиной — край пропасти. И поэтому шел медленно, не оборачиваясь, словно знал, что прямо сейчас никто не бросит в него нож и не выстрелит в спину. Люди не склонны рубить дерево, которое защищает от грозы, даже если оно растет прямо через крышу их дома.

Что будет дальше, Мирген и сам не знал. Айдас загонит его в угол, а что потом?.. Съесть его он не захочет — они не едят людей, хоть и хищники. Так уж устроена глупая рогатая голова. Разорвать и бросить — вполне возможно. И наброситься на других… Темная морда рычала и скалилась уже совсем близко, и Мирген отчего-то медлил, не мог бросить в него нож. Рука предательски дрожала, и он боялся не попасть, тем самым разъярив раненого зверя еще сильнее.

И вдруг от кромки леса послышался голос. Мягкий, нежный и в то же время сильный, тягучий и полный переливов, как жидкий липовый мед, как блестящая темная сладость, которую женщины варили на праздник середины лета, как река на рассвете, тихая, спокойная, вобравшая в себя все краски тайги, голос пел старинную колыбельную на древнем языке. Наступила такая тишина, что голос в долине разносился эхом, хотя и пел не слишком громко — все переливы разлетались трелью и плеском воды, и Миргену даже показалось, что он почувствовал этот сладковато-терпкий запах меда, горячую сладость на кончике языка, густой и влажный рассветный воздух.

Голос приближался, то крепчал, то смягчался, и вскоре превратился в тихую, нежную и убаюкивающую мелодию без слов. В тусклом и сером тумане рыжая девушка светилась, как солнечный луч сквозь толщу воды, ветер играл ее густыми рыжими локонами, легкая, тонкая фигурка казалась почти прозрачной, и все-таки она без страха шла к огромному таежному чудовищу, протягивая руки и не умолкая ни на мгновение. Колыбельная качала на волнах и обнимала теплым уютным одеялом. И разъяренный зверь присел на задние лапы, а потом и вовсе улегся на траву, позволив рыжей колдунье приблизиться вплотную и положить на лоб между страшными рогами узкую и хрупкую ладонь.

После этого, когда сильное и звонкое пение смолкло, превратившись в легкое и зыбкое убаюкивающее покачивание едва слышным напевом, из тумана появилась и вторая фигурка, чуть повыше ростом. Она шла так же медленно, как зачарованная, но не пением, а дикой и древней таежной силой. Она протянула руку, гладя темный мохнатый бок чудовища, а второй рукой легко и незаметно выдернула стрелу и прижала к ране оторванный край своей юбки. Зверь вздрогнул и вздохнул, но не поднялся, лишь обессиленно положил морду на лапы и закрыл глаза.

Девушки еще недолгое время простояли рядом с ним, успокаивая, а потом одна из них пошатнулась и схватилась за подругу, ища опору. Зурха держалась стойко, но нельзя было не заметить, как она слабеет, бледнеет, и ее голос становится все тише и тише. Мирген, опомнившись, подбежал и подхватил ее на руки.

— Сделайте постель! Следите, чтобы она не касалась земли! — рявкнул он на молодого гийнханца, что подвернулся под руку. — И лекаря позовите, наконец!