Книга Цвет из иных времен, страница 43 – Майкл Ши

Душераздирающий момент нашей беседы с этой храброй и честной женщиной. Горе наскоками одолевало ее, сменяя спокойствие и желание помочь. Осознание, что мы ищем конкретную, физическую причину поступков мужа – химическое вещество или некий загрязнитель, действие которого могло бы дать разумное объяснение его зверству, – дало ей сил бороться с болью, которая так явно обжигала и пронзала ее изнутри. Но в частности это воспоминание далось несчастной сложнее и мучительнее всего. Воспоминание о последних высказанных бреднях Ньюджента.

Лихорадочно повторяемые фразы явно стали для бедной женщины своего рода кульминацией кошмарной борьбы с мужем.

— Яд – для высасывания, – твердил он. – Растворяет изнутри. Растворяет внутренности и мысли, высасывает и высасывает их. Но я знаю, что делать! Да, я знаю, я знаю, что делать.

Миссис Ньюджент сказала, что последние слова – «Я знаю, что делать» – он подчеркнуто выделил:

— Говорил так, словно кто-то ему приказывал, а он отвечал: «Хорошо! Хорошо, я все сделаю!»

По нашим взглядам мисс Хармс поняла, что мы помним. Она продолжила.

— Убийства и самоубийства, смертельные аварии на автострадах, – для твари это все та же пища, что и плоть. Все те ужасы и боль, все насилие над жизнью и ее уничтожение, которые она вызывает, – для нее это пища и удовлетворение. Не верю, что она откармливается смертями – считаю, для этого нужна сама плоть. Страдания для нее – скорее отрада или деликатес…

Повисло молчание. Я размышлял о том, что ее отвратительное, причудливое сравнение обосновано: оно подтверждается колоритностью «трагедий» – число которых по округу продолжало держаться на высокой отметке всю последнюю неделю, – которые в основном, как стало видно, случались с изначально нестабильными и слабо приспособленными к жизни людьми. Из-за деревьев, росших на берегу, донесся глухой шорох. Я далеко не сразу осознал, что не ощущаю ни малейшего ветерка.

Внезапно мы вскочили на ноги и напряженно прислушались. И стало понятно – деревья явственно шевелились по собственной воле, с жалким трепетом, напоминающим страх или боль. Но было кое-что еще. Мы ощутили то, что я могу описать лишь как зловещее напряжение в воде под судном. Гладь воды покоилась, но ступни будто покалывало, словно нервные окончания протянулись до киля, и я чувствовал вкрадчивую возню того, что спешило к нам из глубины.

— Глядите! – закричала мисс Хармс. – Скорее, возьмемся за руки!

Недалеко от пирса, ярдах в двадцати от нас, вода приобрела тлеющий оттенок. Он непрерывно разгорался, и мы осознали, что подводное свечение медленно приближается как к поверхности, так и к яхте. Цвет у него был тот же, что у нездорового сияния, с которого началась безумная сумятица последних дней. А форма? Формой оно походило на спутанный моток кабелей – хаотичная сеть, сотканная из вязкой, студенистой материи, пронизанной адским цветом и в то же время полупрозрачной. Я понял, что схватился за руку мисс Хармс, в тот момент, когда заставил себя нырнуть в кабину за «энфилдом». Она не сжала мою ладонь – но вложила в нее один из «знаков старцев»; Эрнст тоже получил свой. Третий она подвесила на кожаный ремешок и застегнула тот на шее, но я не знал, что наши у нее были при себе. Вцепившись в камень, я замер в разящем страхе – столь же восторженно, как и дикое животное, парализованное фарами автомобиля.