Книга Цвет из иных времен, страница 46 – Майкл Ши

— Вспомни ночь, когда вы уехали, – резко сказала Шэрон. – Часть людей всполошилась, собирала вещи, шумели моторы, сверкали фары. Так что, кто проснулся утром и не нашел рядом соседей, вряд ли бы удивились. Те, кто оставили машину на стоянке и разбили палатки, – их со всеми вещами могло утащить в воду нечто большое – такое, что способно стащить человека с дерева, – и после каждой трапезы оно становилось все больше.

Гипотеза казалась уж очень убедительной. Среди прибрежного леса по обе стороны пляжа расположилось около тридцати мест для кемпинга. Те, что были ближе к центру пляжа, – более широкие платформы среди древних, густо растущих деревьев – предназначались для фургонов, домов на колесах и иже с ними. А до тех, что были на концах, проехать было невозможно, только пройти: их тесно обступала растительность, создавая островки для уединенной смерти.

Но как бы эти размышления ни разжигали наше желание предупредить отдыхающих, по мере приближения к плоту с картежниками я все явственнее ощущал предчувствие неудачи. Ибо собравшиеся за игральным столом имели некие антропологически классические черты, которые вне всякого сомнения сулили негативную реакцию на наши усилия.

В двух словах – на плоту шла игра в покер с участием примерно двадцати человек. Все крепкие взрослые мужчины – не юноши, не пожилые – собрались вокруг алтаря ради сугубо американского и мужского ритуала. Пусть все они принимали разные позы, каждый соответствовал шаблону «мачо». Устроившись среди нескольких ящиков со льдом и множеством бутылок пива, они демонстрировали увлеченное участие в игре, то и дело отправляли громкие сообщения на сушу с помощью мегафона или криков своим зрителям – женщинам и детям на берегу.

Признаюсь, я не любитель подобных ритуалов солидарности диких мужских компаний. В собраниях, которые слабо регулируются более просвещенными законами, рудиментарные племенные очаги становятся источниками власти и потенциального вреда – по той причине, что порождают военачальников, способных только на самый минимум: охранять деревню, организовать набег, совершать групповые изнасилования и руководить линчеванием.

Казалось, таких диких реакций в нашей ситуации ожидать не стоило, и все же полностью исключать возможность не следовало. В спонтанном ритуальном общении группы случайных соседей в дикой природе сквозил отчетливый оттенок угрозы. От сборища било необузданной, сильной энергией. Градус самодовольства зашкаливал, и каждый член группы был в восторге от участия в ликующей импровизации. Волнительное, веселое нарушение правил (азартные игры были запрещены на всей территории штата) пьянило их и придавало общему веселью лихорадочный оттенок.

Только я подумал, что у группы должен быть лидер, как сразу его увидел: крупный черноволосый мужчина, тот самый, у которого другие просили мегафон и которому тот всегда возвращали. Он забрал аппарат себе, когда мы подошли ближе, и крикнул нам, чтобы повеселить зрителей на пляже:

— Эй, туристы! Вы незаконно вошли в территориальные воды покера! В вашем-то возрасте – и азартные игры? Не стыдно?

Голос у него звучал твердо, как у радиодиктора, сочно и услужливо, а тон в равной мере был как насмешливым, так и добродушным, и это выдавало в нем опытного оратора. В нескольких словах он обозначил табу на прерывание ритуала, развлек пляж, попросил отойти и в то же время сохранил маску веселого парня. Единодушие двадцати раскрасневшихся и веселых лиц, обращенных к нам из-за стола, указывало: мужчина умел управлять настроением группы. Разумеется, в присутствии на озере людей наших лет не было ничего исключительного. На вид мы были чуть неопрятнее обычного, быть может, в осанке и манерах проглядывала капля нахальности, но среди нас не было молодых, присутствие которых наделяет «пожилого гражданина» легитимирующей ролью бабушки и дедушки; но этот человек – наверняка это был Джеффри Харгис! – с волшебно усиленным голосом определил наши роли перед всем лагерем. Мы – старикашки, странные старикашки. Признание это отразилось на лицах игроков, а с пляжа донесся непередаваемо отчетливый голос шестилетнего ребенка: