Книга Море играет со смертью, страница 41 – Влада Ольховская

Здесь Полина снова заговорила:

— Задавайте свой вопрос.

— Так вы уверены, что он у меня есть?

— Уверена, как и в том, что он непростой. Во-первых, он был у вас еще утром. Во-вторых, мне слишком знакомо выражение лица человека, который не решается задать важный для него вопрос.

— Это не тот, что был утром, – признал Марат. – Тот отошел на второй план под влиянием… обстоятельств.

— Все равно задавайте.

— Он может показаться вам оскорбительным.

Полина бросила на него насмешливый взгляд.

— Взрослого человека невозможно оскорбить, если он не хочет быть оскорбленным.

Заявление было сомнительным, однако он предпочел поверить. Марату и правда интересно было услышать ответ. Иные вопросы похожи на занозу: не оставят в покое, если не вытянешь их из себя. Он лишь попытался подобрать более-менее вежливую форму для того, что его по-настоящему волновало, но быстро понял, что это невозможно. Он только запутается в паутине слов, проще сразу перейти к сути.

— Как вы можете вообще жить… вот так? Как будто ничего не случилось? После столкновения с таким горем – как будто его и не было… Вы же видели ту женщину, слышали ее!.. Это было сегодня, но вот вы снова улыбаетесь и отдыхаете как ни в чем не бывало.

Все равно получилось коряво, конечно. Но Полина, кажется, поняла.

— Я не осуждаю ваш шок. Но горе вот так бьет и вышибает из жизни, когда сталкиваешься с ним очень редко. Эмоциональный иммунитет – тоже иммунитет, у всех он развит по-разному.

— Так что же, это профессиональное отстранение от эмпатии?

— Ни в коем случае. Это профессиональное сохранение эмпатии. В идеальном мире люди вообще не должны сталкиваться с таким абсолютным, глобальным горем. Но идеальный мир ведь не существует, правда? Горе все равно приходит, рано или поздно. Просто чаще всего оно индивидуальное, и его очень удобно не замечать тем, кого оно не касается. Это не жестокость, это закон природы: человеческий род как таковой направлен на выживание, поэтому думает в первую очередь о жизни. Но когда случается нечто по-настоящему значимое, как падение «Пайн Дрим», у всех вовлеченных может сложиться впечатление, что мир задолжал им всеобщий траур. Любое проявление обычной жизни раздражает, счастья – тем более. И это так же нормально, как то, что обычная жизнь и счастье продолжают существовать. Другой вопрос, что при первичном опыте это тяжело понять. Собственное желание жить видится оскорблением тех, у кого настоящее горе. И ты замираешь, таишься, скорбишь или хотя бы изображаешь скорбь, потому что это кажется приличным и уместным. То, что кто-то к этому не примкнул, раздражает так, как вас сегодня огорчило мое плавание.

— Да нет… Все не так просто…

— А это ни в коем случае не просто, – покачала головой Полина. – Но иногда необходимо предпринять усилие и позволить себе жить. Потому что у человека есть лишь определенный запас остроты эмоций, после которого приходит тот самый цинизм. Представьте себе остроту ножа: если не точить лезвие, оно становится бесполезным. Мне и моим коллегам приходится сталкиваться с горем чаще, чем другим людям. Для нас опасен не отдых, а мысли о горе двадцать четыре часа в сутки. Сначала мы не даем себе отвлечься – а потом привыкаем. Но привыкать нельзя, потому что перестаешь чувствовать все эмоции с их тонкостями и нюансами. Считаешь их мелочью. Становишься черствым, отстраняешься, потому что внутри уже ничего не осталось.