Книга Скажи им, что солгала, страница 122 – Лора Леффлер

В конце концов, в городе полно другого жилья. Миллионы комнат в субаренду, миллионы девушек, которым нужна соседка. Разговор с Райан заставил меня понять, что отчаиваться рано. У меня еще есть шанс добиться своей цели.

Я принялась собирать разломанные рамы, одежду, книги. Смела с пола осколки, смятые бумажки и сломанные карандаши. Все разложила по местам. Даже заправила твою постель, правда, не стала разыскивать покрывало. Взбила подушки и убрала твои CD. Отделила твои фото от мусора и сложила в стопку.

Их ведь было больше. Гораздо больше. Я взяла ключ от кладовой из кухонного шкафчика, где мы хранили его за кофейными кружками, и спустилась в подвал.

Кладовая 9. Ничего не изменилось. Коробки из плотного черного картона, с серебристыми замочками, составленные пирамидой метра полтора в высоту, напомнили мне мои старые дневники. Я открыла верхнюю: внутри лежали десятки твоих черно-белых фотографий разных размеров, матовые и глянцевые, предметные и абстрактные. Я закрыла крышку. Всего коробок было восемь, и мне понадобилось две ходки, чтобы перетащить их наверх. Закончив, я снова спустилась в подвал за единственной своей вещью, которая осталась в кладовой: «Приливом».

Рама была самодельная, из фанеры, толстая, как Библия. Картина оказалась слишком большой для нашей квартиры. Я вытащила ее из шкафа и прислонила к двери. Свет падал на нее отвесно, и на плексиглас ложились блики. Тем не менее я видела, насколько она хороша – тысячи тщательно пробитых и выкрашенных красным дырочек, соединенных между собой. Гибрид пуантилизма^[83] с византийской мозаикой. Я пробежала глазами из угла в угол, пытаясь охватить поднимающуюся алую волну. Я смешивала оттенки дешевых акриловых красок из тюбиков. Это было всего год назад, хотя теперь и не верилось. Я потерла ладони друг о друга, словно пытаясь оживить пальцы. Заставляя себя поверить, что надо бороться и снова творить.

Я перевернула картину лицевой стороной вниз и принялась отдирать скотч. Вытащила канцелярский нож из заднего кармана джинсов и вскрыла картонный задник. Отогнула крючки, державшие раму, сняла картон и осторожно вытащила холст. Он лежал передо мной на грязном цементном полу, как молитвенный коврик.

Огромная работа, которую я проделала. Долгие часы, намозоленные пальцы, до судорог уставшие запястья. Все это ничего мне не дало. Ни наград, ни представительства в галереях. Ни денег. Ни карьеры. У меня ничего не было, кроме этой бесполезной вещи. Я сжала кулаки, чтобы удержаться и не порвать картину в клочья.

Потому что Кейп и его шестерки ошибались. Она не была бесполезной. В картине таилась сила. Там были кровь, гордость и мощь, сломленные и обретенные снова. В ней была моя жизнь. Я встала возле нее на колени и, начиная с дальнего края, медленно свернула ее в трубку. Затолкала пустую раму назад в шкаф, а картину прикрепила кнопками к стене в гостиной, рядом с панно на двери, которое написала в прошлом месяце.

Я включила радиостанцию с классической музыкой, расставив перед собой твои коробки. Я перебирала броские натюрморты в духе Мэпплторпа и полупостановочные фотографии друзей, туманные пейзажи и ботанические зарисовки. Потом городские виды. Все твои фото были отлично сняты и скомпонованы, но они не могли бы заинтересовать арт-мир. Мне нужны были те, от которых у директора Фонда Эндрюс захватит дух.