Книга Скажи им, что солгала, страница 124 – Лора Леффлер

Профессор Кейп.

Он был без рубашки, в постели, улыбался в объектив. В твоей постели, в комнате общежития Болвина, – толстое белое одеяло, монограмма УМУ, вышитая сверху, стена из фотографий у него за спиной. Я судорожно сглотнула. Понадобилось несколько бесконечных секунд, чтобы я поняла, что вижу. Я перебирала все новые снимки и раскладывала на полу. Плотоядная улыбка Кейпа. Его пустые, словно дырки от пуль, глаза. Несколько его фото в одежде, тоже перепачканного грязью. Наверное, это он делал снимки Мендьеты, поняла я, – мазал тебя грязью, травой и щелкал затвором, когда ты ему говорила.

Мои руки словно оторвались от тела. Я уронила снимки, сердце отчаянно заколотилось в груди. Я вскочила на ноги и уставилась на них широко распахнутыми глазами, зажав ладонью рот. Я не могла дышать.

Щелчок.

Как будто обрушилась стена. Грохот, обломки, освобождение.

Ты и Кейп – все это время.

Я не знала. Не знала ни-че-го.

Еще фото. Я прищурилась, потом наклонилась; биение сердца отдавалось у самого горла. Пальцами ноги я выдвинула одно фото из-под других.

Обои в павлинах.

Золоченый фонтан.

Туалет у Стоунов.

И я, прижатая к стене, щекой к обоям. Задранная юбка, раздвинутые ноги. Кейп навалился сзади. У меня перед глазами сразу же встали гравюры из «Сюиты Воллара»^[85] Пикассо с минотавром, насилующим и пожирающим его юную любовницу Марию-Терезу Вальтер.

С моих губ сорвался крик, тихий и короткий.

Ты изо всех сил подталкивала меня к нему в тот Новый год. Я всегда считала, что ты хотела унизить меня, посмеяться, в очередной раз указать мне на мое место. Но это – это было нечто большее, чем унижение. Нечто, чего я не понимала. Чего не хотела понимать.

Я смахнула все фото в одну кучу.

Я подумала, не позвонить ли Лиззи. Я могла показать ей фотографии Кейпа в постели Уиллоу, Кейпа со мной в туалете. Но что это доказывало? Разве что говорило миру, что он был хуже, чем Пикассо, когда доходило до охоты на молоденьких женщин. Что мы с тобой попались на один и тот же крючок. Никому не было до этого дела. Никогда. Пикассо по-прежнему висел во всех музеях. Его картины продавались за миллионы. Он был легендой, королем, иконой. И все плевать хотели, что Мария-Тереза покончила с собой. А у Доры Маар случился нервный срыв. Все словно не отдавали себе отчета, как это отвратительно.

Я открыла ноутбук и стала набирать и-мейл.

Привет, Райан, печатала я. Я вернулась в Нью-Йорк и могла бы показать тебе несколько фото, которые нашла в вещах Уиллоу. Я и сама работаю кое над чем новеньким. Жду обратной связи, дай знать, когда сможешь зайти.

Я нажала на отправку и вдавила кулак в щеку. Надо было что-то делать с фотографиями Кейпа со мной, Джона Поттса со мной. Бросать их в мусор казалось рискованным – даже в контейнер на улице. Кто-нибудь мог их найти. Нет. Я уничтожу их по-настоящему. Сожгу. Я обвела глазами квартиру. Где?– подумала я. – Как?

Зазвонил мобильный; я сунула фотографии обратно в конверт, за исключением той, где у тебя был синяк, чтобы показать ее Райан, и взяла трубку.

— Расскажи мне о них, – сказала Райан.

От ее тона я остолбенела: он был ровный, практический – никакого щебета и светской болтовни. Нервную девушку, крутившую локон в люксе отеля в Чикаго, сменила профессионал с Манхэттена. Моя уверенность в себе пошатнулась. В руках я держала конверт – доказательство собственной глупости. Податливости.