Книга Скажи им, что солгала, страница 33 – Лора Леффлер

— Хочешь, значит, выбиться в протеже Тони Кейпа?

Она кивнула.

— Конечно.

Анна перевела взгляд на другой конец бара, где на диванчике рядом с Майло сидела Уиллоу. Та подмигнула ей и с намеком поиграла бровями. Анна как будто услышала голос Уиллоу в своей голове.

Вперед, Голливуд.

Тем же вечером они оказались в комнате Бумера в общежитии, под ярко-красным пледом, пахнущим коричной жвачкой и одеколоном. Язык Бумера настойчиво лез Анне в рот, а колено раздвигало ей ноги, отчего джинсы натягивались, грозя лопнуть по швам. Анна, борясь с тошнотой, смотрела в потолок, представляя себе Уиллоу и ее «вперед, Голливуд».

Внезапно Бумер сел и откинул плед; Анна почувствовала, что его возбуждение тает. Она знала, что это ее вина. Она недостаточно хороша, чтобы он ее захотел. Надо было взять дело в свои руки. Довести до конца. Ради нашей компании, подумала она. Ради Уиллоу. Она взяла его за руку и притянула обратно. Не позволила себе вздрогнуть от его прикосновения, не отстранилась. Она смотрела ему в лицо: на щетину на подбородке и полуприкрытые глаза. Он завозился с пуговицей на ее джинсах, которая никак не поддавалась, и Анна сама их сняла. Обхватила его член ладонью, и тот пошевелился, вырастая, как морское чудовище.

Бумер снова отодвинулся, и Анна взволнованно приподнялась на локтях, но он полез в карман джинсов за презервативом. Она откинулась на спину. Последовал короткий шок, острая, пронзительная боль. Она стиснула зубы и не издала ни звука, когда он задвигался внутри нее. Держалась изо всех сил, стремясь облегчить ему задачу, мечтая, чтобы все поскорее закончилось. После нескольких толчков он обмяк, пьяный и тяжелый, свалившись рядом с ней, его член повис, а он сразу же захрапел под покрывалом.

Первый секс Анны закончился.

Она сидела, в ужасе глядя на него. Вставай, говорила она себе. Уходи отсюда. Она поискала рукой джинсы, кое-как с колотящимся сердцем натянула их и выскочила в холодную ночь. В кампусе было тихо и безлюдно, редкие фонари источали рассеянный желтоватый свет. Она знала, что должна бы бояться – одна на улице посреди ночи, где можно столкнуться с пьяными парнями из братства или нахальными местными. Или другими неизвестными опасностями.

Но ей не было страшно. Внутри все болело, ее эгобыло задето, сердце вырывалось из груди, но она будто разом протрезвела, прозрела и не могла заставить себя беспокоиться о том, что будет дальше. Какой бы насильник ни караулил ее за кустами, какие бы побои, пистолет, пальцы, стиснутые на шее, ни ожидали ее – любые переломы, синяки и раны стали бы для Анны облегчением.

Дом Лиззи был старым и тесным – трехэтажная постройка на 2-й улице. На Среднем Западе он бы считался убожеством, но в Нью-Йорке, где взрослые люди в подавляющем большинстве обитали в коробках, взгроможденных друг на друга, как садки для норок в питомнике, такое жилье было роскошью. Дверь подпирал булыжник, изнутри рвался голос Нины Симон^[42]. Я никогда не признавалась тебе в этом – ты считала, что проигрыватель Лиззи похож на старую рухлядь, – но мне нравился дребезжащий звук пластинок. И их хрупкость.

Лиззи стояла на пороге с дымящейся сигаретой.

— Черт, – охнула она, завидев нас. – Ничего?

Я покачала головой, прекрасно понимая, о чем она спрашивает, и отвечая на этот вопрос еще до того, как она успела его задать.