Книга Последний шторм войны, страница 18 – Александр Тамоников

— Писали, очевидно, человеку, который сидит у нас в этом лагере, — пожал плечами Шелестов. — Скорее всего, для человека из охраны или вольнонаемного нашли бы иной способ передачи записки. Более простой. Это, так сказать, базовое заключение. А вот начало, как мне кажется, — это откровенный шантаж.

— Да, очень похоже на угрозу, — согласился Платов. — Мне очень не понравилось перечисление «не знал нужды и боли». Так обычно пишут о человеке, который не способен позаботиться о себе сам: старик, пожилые родители, ребенок, возможно, больной ребенок…

— Женщина, — вставил Шелестов.

— Женщина, жена, — согласился Платов. — Человек, к которому пишут, должен что-то сделать или, наоборот, не сделать. Например, бежать из лагеря и совершить диверсию, которую ему не удалось сделать в прошлом из-за того, что он попал в наши руки. Или не сделать — не выдать нам тайны вражеской разведки, не рассказать о своей причастности к разведке.

— Возможно, ему обещают молчать, а взамен гарантируют, что смогут помочь совершить побег и вернуться за линию фронта. Хотя тот, кто писал, должен знать, что линии фронта скоро может вообще не быть, как и самого фронта.

— Но получатель этого не знает точно, — задумчиво подсказал Платов. — Может быть, ему пытаются внушить, что на фронте не так все плохо. Знаете, мне уже приходилось слышать заявление, что мы сумели отбросить врага, когда тот стоял у стен нашей столицы. Так почему же теперь немцы не смогут отбросить нашу армию и снова пойти вперед на восток?

— Мнение такое может существовать, — отозвался Шелестов, — только я не думаю, что в разведке немцы стали бы держать дураков. Вера в победу должна на чем-то основываться. У нас в декабре сорок первого были ресурсы для такой операции и последующего победоносного завершения войны у стен Берлина. У немцев таких ресурсов не было даже в сорок первом, и тем более нет их сейчас. Они готовились к молниеносной войне на несколько месяцев, но никак не на четыре года.

— Ну фанатики встречаются всюду. Ведь верят же некоторые в возрождение рейха даже после того, как падет Берлин. Но я с вами согласен по другой причине. У всякой силы есть хозяин. И если один отдал богу душу, то всегда найдется другой, который станет ее хозяином. Давайте-ка обратимся к последним строкам записки.

— Вы про море? — спросил Шелестов и нахмурился, покусывая губы. — Я все время пытаюсь отбросить совпадение, не хочу показаться субъективным. Море — намек человеку, который его любит, который, может быть, родился в этом городе на берегу моря. А может быть, он моряк. А в лагере у нас только один морской офицер — Бертольд Хофер. Таких совпадений не бывает.

— А если это не совпадение? Вспомните, при каких обстоятельствах Хофер попал в плен. И в какой компании. Генерала или полковника разбитой армии вызволять из плена, как правило, незачем. Толку от него уже нет. А вот человека из разведки бросать в плену опасно. И расточительно!

— Прибалтика? — спросил Шелестов. — Таллин, Целлариус? Думаете, Хофер из его бюро?^[3]

— Нет, не думаю. Такого примечательного человека среди сотрудников Целлариуса не было. Но море, немецкий город, определенно немецкий. А мы пока что освобождали прибалтийские республики и Польшу. Может быть, Данциг?

— Данциг? Почему именно он? — удивился Шелестов.