Книга Шах и мат, страница 124 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Желая подчеркнуть последнее слово, Арден нанес оконному стеклу, по которому до сих пор барабанил, лилипутский, как ему казалось, удар ребром ладони. У него и мысли не возникло, что стекло может не выдержать; однако либо он не рассчитал силу, либо в раме был изъян – стекло вылетело, скользнуло по подоконнику и упало на землю, разбившись с мелодичным звоном.

— Ну вот! Видишь, до чего ты меня довел! Вот тебе моя судьба! Теперь и поговорить не получится – в доме напротив у открытого окна торчат какие-то типы – им будет слышно каждое слово. Господи! Ничего себе, как уже поздно! Я всю ночь не спал.

— Я тоже; ни на минуточку глаз не сомкнул, – подхватил Ванделер.

— Кажется, с проклятых скачек прошла целая неделя; я не отличаю утра от вечера, дня от ночи. Уже пятый час, мне пора одеваться и ехать к дяде – он назначил встречу ровно на пять. Не покидай меня, Ван, дружище! Если я останусь один, я точно горло себе перережу.

— О, я буду рядом; я только рад этому, хоть и не понимаю, какое во мне утешение, ведь я – самый несчастный человек в Лондоне.

— Главное, вновь не сваляй дурака, – наставлял Ричард Арден. – Поди к тетке, откройся ей, обзови себя блудным сыном, еще что-нибудь скажи в таком духе – и твой долг будет выплачен уже через неделю. Ну и вид у меня! Точно повешения дожидаюсь! Или чертово зеркало придает лицу такой оттенок? Что за гадость. Надо съезжать с этой убогой квартиры. Нет, видел ты когда-нибудь такую жуткую физиономию? Я – вылитый призрак!

— Пожалуй, ты и впрямь бледноват. Будешь выглядеть лучше, когда оденешься. О, жестокий мир! – простонал бедняга Ван.

— Мой туалет не займет и пяти минут. Проводишь меня к дяде? Хорошо бы по другую руку от меня шагал человек, просадивший сто тысяч. Таковому идиотом показался бы я сам. Говорят, Чиффингтон проиграл сто сорок тысяч. Как знать, может, мои сетования раздражали бы его не меньше, чем меня раздражают твои, Ван. Вдруг я рву сердце понапрасну? Мой дядя очень богат, и у него ни жены, ни детей. Честью клянусь, я сыт игрой по горло. Никогда больше ни карт, ни костей в руки не возьму, никогда на лошадь не поставлю, покуда жив, только бы мне сейчас выкрутиться. Дядя ведь может меня испытать – как думаешь, Ван? В конце концов, кто у него из родни? Только я; отца своего я не считаю – это другое дело. Короче, у дяди только и близких что мы с сестрой. И потом, сумма-то для него пустячная. Кажется, вчера он или сам догадался насчет проигрыша, или прослышал о нем. Дядя вспыльчив, но по натуре добряк, и у него свои соображения насчет суда по делам о несостоятельности. Да, я разорен, но ведь не допустит же дядя, чтобы на имя Арденов легла тень? Как думаешь, Ван?

— Конечно не допустит. Я и сразу это принял в соображение.

— Пэры и пэрессы ужасно щепетильны, но, когда им случается сделать глупость и отклонить законопроект, люди восклицают: «Хвала небесам, у нас остается Палата лордов!» Мы с тобой, Ван, можем возблагодарить небеса за нечто лучшее – а именно за тетушек и дядюшек. Помнишь, мы смотрели водевиль, и там один персонаж то и дело выкрикивал: «Vive mon oncle! Vive ma tante!»?^[79]

Так Арден храбрился перед встречей с дядюшкой.

— Возьмем кэб, а то на тебя таращатся, – сказал он, пройдя в сопровождении Ванделера несколько шагов. – У тебя лицо, будто ты принял яд и жизнь покидает твое тело дюйм за дюймом, так что ты оставишь сей мир, прежде чем доберешься до врача. А вот и кэб.