Книга Шах и мат, страница 173 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Ваш визит надо кончать, сэр, сей момент. Donnerwetter! ^[102] Вы меня компрометируете; я это не желаю. Однако, если вы дадите слово христианина и поклянетесь своей честью, что никогда не сообщите сведения…

— Клянусь честью – никогда!

— Никогда не скажете, что мы имели беседу здесь, в Лондоне…

— Никогда.

— В таком случае я согласен принимать вас в Париже, когда вы там будете один. Приват, сэр, только приват! Сейчас покидайте эту комнату. Ни слова – ни слова, сэр! Уходите сей момент!

Барон приоткрывает дверь, выглядывает, курительной трубкой указывает в сторону лобби.

— Но вы ведь не забудете о своем обещании, барон? Ибо я приеду – непременно приеду в Париж.

— Я ничего не забываю. Уходите, мистер Арден, уходите!

— Прощайте, сэр, – произносит дядюшка Дэвид, слишком окрыленный обещанием, чтобы немедленно постичь, почему барон вел себя так странно и чем объясняется его неучтивость.

Едва мистер Арден ушел, барон фон Бёрен плюхнулся в кресло, часто и тяжко дыша. Его трубка прогорела, но еще несколько минут он крепко сжимал ее, словно оружие, непригодное к бою.

— Этот старый дурак, – бормочет барон на родном немецком языке, – больше не посмеет явиться ко мне, пока я здесь, в Лондоне.

Осмелюсь предположить, что фраза имела целью утешение, не зря ведь барон повторил ее несколько раз, после чего встал и занялся поспешными приготовлениями к выходу на улицу. Он набросил кургузый плащ, который служил ему вот уж тридцать лет, и нахлобучил несуразнейшую шляпу. Так, с толстой тростью в руке и с сигарой в зубах, выдвинулась из гостиницы эта коренастая, почти квадратная фигура. Барон направился с визитом к мистеру Лонгклюзу.

Фонари уже были зажжены. Оратория прошла с блеском; несмотря на успех, барон весь день упивался дурными прогнозами. Когда Дэвид Арден нанес ему свой краткий визит, барон еще и часу не провел в номере, возвратившись из залы, где давали «Саула». Теперь он спешил на встречу, которую считал гораздо более важной. Едва ли кому из прохожих при виде этой уродливой неряшливой фигуры, шлепающей по грязи, явилась бы мысль, что плащ, некогда черный, с течением лет приобретший оттенок бурой осенней листвы, и страховидная мятая шляпа, в которой не покажется на люди и лотошник^[103], скрывают под собой человека, чье состояние дошло до ста пятидесяти тысяч фунтов.

Загадочно все же устроен человек – никак ему не изжить себялюбия, этой прямой противоположности любви небесной; между тем потакание сему пороку чревато неизлечимой одержимостью, а уж от нее недалеко и до гибели разума, если речь идет о людях высокого полета мысли. Что до барона фон Бёрена, он был одержим скаредностью. Траты, редкие и вынужденные, заставляли его страдать не менее жестоко, чем страдает бедняк с годовым доходом в тридцать пять фунтов.

Отнюдь не расточая своего, барон был чрезвычайно падок на чужое^[104]; к мистеру Лонгклюзу его вела вовсе не дружеская симпатия.

Мистер Лонгклюз был у себя в кабинете. Барона тотчас проводили к нему, и Лонгклюз, улыбаясь, простер для объятия обе руки.

— Дражайший мой барон, что за приятная неожиданность! Я едва поверил глазам, прочтя вашу записку. Значит, у вас доля в доходах с оратории; придется, несмотря на очень поздний час и неблагоприятные обстоятельства, поздравить вас с огромным успехом.