Книга Шах и мат, страница 175 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Лонгклюз разражается циничным хохотом. Барон на глазах свирепеет. Его физиономия приобретает оттенок свинца. Пальцы, которые он сунул в табакерку, дрожат. Прежде чем заговорить, барон делает две-три понюшки.

Мистер Лонгклюз внимательно наблюдает. Душевное состояние барона ему понятно – симптомы не дают ошибиться. Под маской сардонического удовольствия на Лонгклюзовом лице скрывается, пожалуй, напряжение, с каким укротитель глядит в зрачки зверю, которого дразнит с целью напоказ смирить его, но пока не уверен, что возьмет верх в звериной душе – страх или ярость.

Барон начинает вращать своими беспокойными глазками. Его рука словно бы вползает в карман, комкает, не вынимая, какие-то бумаги. Еще не ясно, какой оборот примет дело; неизвестность длится несколько секунд. Впрочем, кажется, мысль о кризисе таки посетила барона; он издает злобный смешок, протягивает руку мистеру Лонгклюзу, который руку эту берет. Следует пожатие, причем барон демонстрирует энергичность. Затем мистер Лонгклюз и барон громко и неестественно смеются хором. Барон тешит себя еще одной понюшкой и произносит так, словно ключевая часть беседы – не более чем вставной эпизод, и его легко можно вымарать:

— Нет, нет, я думаю, что нет. Точно нет. Такие забавы не для моего организма. Я есть стар, и мне нужны покой и мир. Нет, я не ужинаю с вами. Я и Стенторони – завтра мы двое имеем ужин. Сегодня я ужинаю с нашим тенором. Какой вы иметь карош вид! Нос, зубы, челюсть! Я горд за вас. Мы расстаемся добрыми друзьями. Бон суар, мосье. Прощайте. Я уже опоздал.

— Прощайте, дорогой барон. Как мне благодарить вас за это приятнейшее свидание? Вот, угоститесь сигарой – выкурите по дороге.

Барон, не будучи излишне горд, ухватил сразу полдюжины сигар, и после очередного рукопожатия джентльмены расстались. Лонгклюзова дверь навеки закрылась для барона фон Бёрена.

— Жирный паучище! – пробормотал мистер Лонгклюз. – Из скольких же мух ты высосал соки! А вот с осами этот номер у пауков не проходит.

Каждый человек сильных страстей способен разрушить себя посредством одной из оных. Лонгклюз не был исключением. Его поглощала страсть к Элис Арден. Претерпев удивительную метаморфозу, в новом своем состоянии эта страсть оставалась столь же необоримой, как и в состоянии изначальном.

Едва ушел барон, как мистера Лонгклюза обуяла тоска. Вечная неопределенность; дамоклов меч, постоянные напоминания о проклятии – пусть сами по себе они не стоят внимания, но каждое, в свой черед, раздражает одни и те же нервы. Эффект получается как при пытке, когда капля воды «не силой, но частым падением»^[106] постепенно трансформирует монотонность в беспокойство, беспокойство – в исступление. И не было ничего странного в том, что Лонгклюз, живя с вечным чувством нереальности собственного существования и близости смерти, имея трепет сердечный – как и всякий человек действия, – по временам изнывал под бременем, возложенным на него Судьбой, и находил, что жизнь на таких условиях аренды для него непомерная роскошь.

Лонгклюз запер дверь, отомкнул ящик бюро – и что же явилось на свет? Шесть-семь миниатюр – две на эмали, остальные на слоновой кости; все писаны разными художниками – как английскими, так и парижскими; отдельные поражают изяществом.