Книга Шах и мат, страница 74 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Без сомнения, демон, дух, чье предназначение – погубить юную деву, – отвечал Лонгклюз. – У одного старинного автора мне попалась латинская сентенция: «Unicuique nascenti, adest dæmon vitæ mystagogus», которую я перевел следующим образом: «При рождении каждого человека присутствует демон, и он-то направляет его дальнейшую жизнь». Счастливая будет жизнь или ужасная, зависит от воли этой потусторонней сущности. Так считали древние. Кстати, влияние демона распространяется и на целые семейства – они благоденствуют, если он уготовил им процветание, и гибнут, если он так решил. Интересно, могут ли подобные демоны вселяться в живых людей и преследовать, терзать и уничтожать тех, кто предопределен им в жертву?

Некоторое время беседующие эксплуатировали тему мистицизма, затем перешли к другим предметам; разговор сделался общим. А вскоре мистер Лонгклюз с болью обнаружил, что уже поздно. У него же на этот вечер имелись планы: он хотел втайне от всех обратиться к Дэвиду Ардену. Чем ближе был час расставания, тем тяжелее становилось на сердце у мистера Лонгклюза. Удалиться в определенный срок – вот его задача. Впрочем, времени еще достаточно, утешал он себя; но тут леди Мэй завела речь об отъезде, и мистер Лонгклюз тоже решил попрощаться.

Он тянул сколько мог, но делать было нечего. И вот последнее прикосновение милой руки, последний взгляд – и надо откланиваться. Мистер Лонгклюз сбежал по ступеням; его одноконка подана к крыльцу, грум стоит тут же. Что за восхитительная луна! Белый свет положительно ослепляет. Сколь резки и черны тени! Старинный особняк выглядит почти невесомым, так и стремится прямо к небу! Как рельефны плети плюща, что густо оплел древние стены! Каждая капля росы на каждом кожистом листике, на каждой травинке (запустили, однако, Ардены свою лужайку!) преобразилась в бриллиант. И вот мистер Лонгклюз, стоя на широком крыльце, глубоко вздыхает и расплывается в нехарактерной блаженной улыбке. Впрочем, всего на мгновение, ибо грум уже распахнул для него дверцу одноконки.

— Поезжай без меня; держи курс вон на ту церквушку. Остановишься возле гостиницы «Гай Уорикский»; она тебе известна. Там меня и жди. Я пройдусь пешком.

Грум коснулся шляпы, захлопнул дверцу и водворился на козлах рядом с возницей; одноконка покатила в заданном направлении. Мистер Лонгклюз закурил сигарету и медленным шагом двинулся по широкой подъездной аллее вслед за своим экипажем. На полпути он услыхал впереди скрип железных ворот; стук колес растаял вдали, и вернулось ощущение, что он, Лонгклюз, один в целом мире. Все еще во власти поэтических чар, чуточку пьяный от романтических идей, Лонгклюз остановился, огляделся и снова вздохнул. Поодаль от дороги он заметил мощное дерево, рухнувшее, очевидно, прошлой осенью, когда задували жестокие ветры. Дерево лежало на траве, многие ветки были отпилены. Сигарету свою Лонгклюз еще не успел докурить, а соблазн сделать это, присевши на ствол, был необорим. И мистер Лонгклюз уступил. Он затягивался и предавался мечтаньям, любуясь луной, и по временам, отнимая от губ сигарету, испускал очередной вздох – словом, ни один смертный не бывал еще настроен столь же романтично. Вот он оглянулся на благородный фасад колоритного особняка. Почти на всех окнах мерцали холодные, отраженные стеклом лунные лучи, и лишь несколько окон, сильно вытянутых вверх, сами пропускали в ночь теплое свечение. Если кто когда-либо сносил жизненные бури, знал коварство своих же собратьев и обманчивость вечных иллюзий, то этим человеком, безусловно, был мистер Лонгклюз. Он принял условия, поставленные ему судьбой, он поездил по миру – но ни один восемнадцатилетний юноша не изнывал от любви сильнее, чем он.