Книга Танец теней, страница 136 – Яков Осканов

Что мне остаётся? Уже вчера утром я знал: боль вернётся и сломает нас с Соней. Лауданума у нас нет и рано или поздно мы напьёмся этой чёртовой воды. Сейчас, когда я пишу эти строки, руки с трудом слушаются меня, а не потерять мысль даётся ценой невероятного напряжения воли. Но я уверен, сил дописать хватит.

Ещё вчера вечером я почувствовал, что тварь внутри меня ожила. Мне чудится её злое торжество, она осознаёт, что одерживает надо мной верх. И я знаю, чего хочет эта сущность.

Когда я сломаюсь и выпью воду, она завладеет мной, и я пойду к дочке, чтобы совершить последнее убийство, как уже убивал раньше. Это даст силы демону окончательно собрать свои части в одном «сосуде», сделав меня безвольной оболочкой, тряпичной игрушкой на руке кукольника.

И я как никогда ясно вижу неизбежность уготованного мне финала. Я не могу позволить дать себя сломать окончательно, ибо это означает смерть Сони от моих рук. Что будет, если я уничтожу себя? Уничтожу лампу, в которой засел мой ненавистный джин? Я не могу знать наверняка. Я могу лишь надеяться, что та, большая его часть, что живёт во мне, погибнет. А в лучшем случае погибнет вся сущность.

Есть, однако, и другой исход: эта тварь может перетечь в Соню, и кто знает, что будет дальше? Но всё же любой исход видится мне лучше того, в котором я своими руками расправлюсь с собственной дочерью.

Я принял это решение ещё вчера утром, пока боль не вернулась, и сознание моё было ясным. А потому предпринял всё, что должен был предпринять.

Моя самая большая надежда — что Август Альбертович доберётся до Тальминска, и сюда снова пожалуют полицейские стражи, которые спасут Соню. Но для этого ей нужно будет продержаться около двух недель, а может быть и месяц в одиночестве.

Стараясь её не пугать, я после завтрака провёл дочь по дому, показывая, где и какие припасы у нас хранятся, чтобы у неё не было нужды уходить за пропитанием в лес. У нас было достаточно заготовлено круп, растительного масла, специй и сушёного мяса, а куры несли яйца, так что голодная смерть ей не грозила.

В обед я сказал, что хочу научить её стрелять, ибо мы живём в опасном месте и остались только вдвоём. И мы немного потренировались стрельбе из револьвера на лугу перед усадьбой. Конечно, нельзя надеяться, что он стала от этого стрелком, но, по крайней мере, я уверен, что теперь ей известно как целиться, стрелять и перезаряжать оружие.

Вечером был наш последний ужин. Я старался ободрить Соню. Вспоминал с ней самые любимые истории нашей жизни. И, несмотря на нарастающую боль, мне удалось заставить её улыбаться. Перед сном я её крепко обнял и сказал, что очень сильно люблю. Она обняла меня в ответ и тоже сказала, что любит. И это был самый драгоценный момент моей жизни. Именно его я и буду держать перед глазами в мой последний миг.

Надеюсь, позже, повзрослев, она перечитает эти записи и поймёт, что папа не бросил её, а просто боролся за её жизнь и свободу до самого конца. Боролся, как только мог.

Моё бедное дитя! Ей придётся пережить самоубийство обоих родителей, кошмар одиночества в диком краю и кто знает что ещё? И я молю Бога, в которого не особо и верю, чтобы он спас её, спас мою бедную девочку, которая ничем не заслужила такой страшной участи.

Пожалуй, на этом можно остановиться. Я не мастер сентиментальной прозы. Я бы и в этом письме не стал обнажать свои чувства, если бы не питал надежды, что когда-нибудь Соня прочитает эти строки, поймёт меня и простит.