Книга Мазыйка. Приговорённый город, страница 3 – Алёна Моденская

Пока они с музейной дамой паковали шедевр, к Новикову подошёл отец Павел.

— Хорошая картина, — тихо произнёс монах после приветствия.

— Хорошая, — согласился Новиков. — Не знаете, художница ещё жива?

— Кажется, да, — пожал плечами отец Павел. — У неё необычная биография.

— Слыхал, — кивнул Новиков. — Мой отец с ней знаком.

— Да вы что?! — вскинулась Наталья Львовна, так что от неожиданности Антон, оставшийся с шедевром один на один, чуть его не уронил.

— Ну да, — смутился Новиков, которого отец очень просил особенно о своей биографии не распространяться. Сын долго не понимал, к чему была такая просьба. Пока сам не угодил в Черноречье.

— Расскажете подробнее? — с энтузиазмом спросила Наталья Львовна.

— Да они просто жили когда-то на одной улице в Добромыслове, — промямлил Новиков, стыдясь нарушения обещания. — Недолго, всего пару месяцев.

О том, что отец имел честь проживать с этой чудаковатой художницей в одном доме, в соседних квартирах, подозревал её в серии убийств, и что её саму пару раз чуть не убили, что однажды они даже чуть не сгорели заживо вместе с отцом, удирая от жуткого монстра, рассказывать всё же не стал.

— Ладно, мы потом как-нибудь об этом поговорим. Только не забудьте! — И Наталья Львовна вернулась к упаковке бесценного экспоната.

— С чего бы вашему ведомству дарить провинциальному музейчику какие-то альбомы? — вдруг тихо спросил отец Павел.

Ответа на этот вопрос у Новикова не было, и он только пожал плечами.

— Говорят, этот альбом проходил по какому-то делу. Срок давности вышел, и руководство решило передать фотографии в музей, — медленно произнёс отец Павел.

— Разумно, — снова пожал плечами Новиков, не понимая, к чему вообще клонил монах.

— У меня нехорошее предчувствие, — вдруг произнёс отец Павел, глядя участковому в глаза.

— Вы живёте в Черноречье, — напомнил Новиков. — Тут если у вас нет такого предчувствия, то вы обделены воображением, или у вас начисто отключен инстинкт самосохранения.

Отец Павел помолчал, потом отвёл взгляд и прошептал:

— Может быть.

— Давай-ка начистоту, — не выдержал Новиков. — Что стряслось?

Монах молча взял альбом, который держал Новиков, перевернул несколько страниц и показал ему одну из чёрно-белых фотографий. Городская площадь Мазыйки, галерея арок, вроде торговых рядов. Чуть поодаль — храм с высокой колокольней. Людей не много, стоят группками, шагают поодиночке.

— И что? — вздохнул Новиков.

— Вот на этого гражданина посмотрите. — И отец Павел указала на одну маленькую фигурку.

Лысый коренастый мужчина вполоборота. Одет по тогдашней моде — широкие тёмные брюки, рубашка в завёрнутыми рукавами. Чем-то знакомый персонаж. Очень знакомый.

— Да ладно, — усмехнулся Новиков. — Просто похож.

— Никто никогда не видел себя со стороны таким, какой есть, — медленно и чётко проговорил монах. — Я же вижу вас каждый день.

— Хочешь сказать, это я? — усмехнулся Новиков. — В Мазыйке? Затопленном городе? В… какой тут год?

— Конец пятидесятых, — подсказала Наталья Львовна, продолжая возиться с картиной.

— Этого не может быть, — просто сказал Новиков. — Всего лишь похожий человек. Может, какой-то дальний родственник.

— Хорошо, если так, — прошелестел отец Павел, закрывая альбом. — И всё равно. У меня нехорошее предчувствие. Мы же в Черноречье.