Книга Гербарий Жанны, страница 130 – Изабель Шави

Когда оба корабля отплыли, обеды и вечерние посиделки в Монплезире вновь обрели некоторое спокойствие. Закончились шумные и веселые застолья, особенно когда, в свою очередь, остров покинули Верон и де Роменвиль. Астроном вскоре отбыл на борту корвета «Утренняя звезда», чтобы добраться до Суматры: прохождение Венеры там ожидалось 3 июня; на этот раз ученый не мог позволить себе пропустить его. Господин де Роменвиль также не замедлил возобновить свою картографическую деятельность. Позже он получил назначение на военное судно, и на набережной Порт-Луи состоялось новое прощание.

Бывшие члены команд «Ворчуньи» и «Звезды» медленно, но верно разбредались в разные стороны.

По многим признакам Жанна ясно видела, что Филибер тоже хочет возобновить исследования. Высадив собранные растения и семена в ботаническом саду Памплемус, он теперь мечтал открыть для себя внутренние районы, а также другие Маскаренские острова – Гранд и Бурбон. Еще столько всего предстоит увидеть и исследовать!

За столом четы Пуавр остался только Николя Сере, который и раньше регулярно присоединялся к ним. Молодой человек родился на Иль-де-Франс тридцать лет назад, окончил колледж в Ванне, а затем продолжил образование в Париже. После смерти отца, получив солидное наследство, он вернулся в Порт-Луи и очень скоро подружился с Пьером Пуавром, который поручил ему уход за Памплемусом и дальнейшее развитие ботанического сада.

Молодой человек искренне восхищался Филибером и как губка впитывал все, чему тот учил. Эти двое могли проводить в саду долгие часы вместе, забывая обо всем на свете, что побуждало Франсуазу недовольно ворчать:

— Все-таки ботаника – странная одержимость… Они говорят только о ней и живут только для нее.

Жанна вынуждена была согласиться, хотя ее часто исключали из кулуарных обменов мнениями между знатоками. Впрочем, она не испытывала по этому поводу особой досады, поскольку в последнее время ее мысли в основном занимала беременность Франсуазы. Жанна уже забыла, как чудесно наблюдать за изменениями в теле, за округлившимся животом, в котором происходит еще невидимая, но тем не менее бурная жизнь. В свои двадцать девять лет она уже не надеялась родить: тело слишком много страдало, вынужденное сопротивляться невзгодам, и уже несколько месяцев у нее не было менструаций. Но она не забыла те ощущения, когда чувствуешь в животе движение ребенка и толчки. Ее опыт материнства был кратким и трагичным, но очень насыщенным.

В июле 1769 года к обитателям Шато-де-Монплезир присоединился новый гость. Недавно прибывшего из Франции Поля Филиппа Сангвина де Жоссиньи, совсем молоденького офицера, назначили адъютантом генерал-губернатора Иль-де-Франс шевалье де Роша. Пьер Пуавр, обладающий безошибочным чутьем по части знакомств с нужными людьми, расспросил о нем и узнал, что юноша располагает свободным временем и явно хандрит. Инженер по образованию, Жоссиньи также был блестящим рисовальщиком, и Пуавр хотел привлечь его к иллюстрированию «естественной истории» Маскаренских островов.

И вот однажды вечером молодой человек принес под мышкой большую картонную папку, полную рисунков, нервный, испуганный, потный от страха и жары. Даже приветливость и отеческая простота Пьера Пуавра не смогли снять его напряжение: Жоссиньи был настолько взволнован грядущей встречей со знаменитым ботаником Филибером Коммерсоном, которому отчаянно мечтал понравиться, что буквально растерял все силы и слова. С другого конца стола Франсуаза наблюдала за этой сценой с еле заметной насмешливой улыбкой, а доброжелательная Жанна с удовольствием приняла участие в обычном ритуале знакомства. После ужина, когда со стола убрали, Пьер Пуавр попросил гостя показать несколько рисунков. С довольным видом управляющий облизывался, словно большой кот, наевшийся сметаны. Четыре головы с любопытством склонились над листами, заполненными набросками черепах, ящериц и змей, действительно весьма примечательными своей точностью, тщательностью и мастерством линий. Жанна заметила во взглядах Филибера и Пьера огонек сдерживаемой эйфории и с удовольствием мысленно отметила, что Жоссиньи только что успешно вошел в очень узкий круг соратников Филибера. Но пока молодой человек об этом еще не знал; бледный как смерть, дрожащий, он выискивал малейшие признаки одобрения, не в состоянии разгадать непроницаемое выражение лица Коммерсона. «Неужели этот бесчувственный не видит, как мучается бедный мальчик?» – возмутилась про себя Жанна. Взяв инициативу в свои руки, она подошла к Жоссиньи поближе и, склонившись над его работами, произнесла ясным и четким голосом: