Книга Последний выстрел камергера, страница 4 – Никита Филатов

— По-моему, Федор, ты просто по обыкновению упрямишься.

Тезка Хомякова Алексей Шереметев приходился Тютчеву двоюродным братом и проживал в московском доме его родителей на правах ближайшего родственника. Из всех присутствующих он был самым старшим и в свои двадцать два года успел послужить в гвардейской конной артиллерии, издержал много денег и вел жизнь весьма рассеянную. Не выезжал он почти никуда, кроме как на дежурства по службе или вместе с семейством Тютчевых в итальянский театр, а остальное время проводил в плену задумчивой меланхолии. Даже карточная игра Шереметева более не увлекала: всем иным развлечениям предпочитал он одну из своих многочисленных трубочек, пару рюмок домашней наливки и неспешные разговоры с гостями на какие-нибудь умные, отвлеченные темы…

Как-то язвительный Федор даже назвал его в одном из стихотворений «Мой брат по крови и по лени…».

Шереметев, впрочем, ничуть не обиделся.

Вот и сейчас, одетый с нарочитой небрежностью, по-домашнему, он привычно расположился на одном из стульев, подставив себе под ноги для удобства нечто вроде походной скамейки, обшитой малиновым бархатом.

— Нет, ну что за вздор ты говоришь, Алексей! Отчего это я должен упрямиться, когда…

— Послушай, Феденька… — Шереметев вовсе не собирался спорить с братом. Он вообще ни с кем не собирался спорить, потому что дело это было пустое и хлопотное. — Никто не ставит под сомнение твои блестящие дарования. Однако мне сдается, что иногда ты берешь на себя слишком много и обо многих вещах судишь до крайности неосновательно и пристрастно.

— Не изволишь ли привести примеры?

К любым критическим замечаниям в свой адрес юный Тютчев, надо сказать, относился весьма болезненно, и оборот, который принимал разговор, был ему очевидно неприятен. Однако уйти от него он посчитал ниже своего достоинства.

— Примеры… да пожалуй! А не ты ли поучал самого Пушкина, что и как ему надлежит сочинять?

— Да что ты такое говоришь, Алексей! — возмутился хозяин.

— Ну-ка вспомни свое прошлогоднее… «К оде Пушкина на вольность» — так, кажется, названо? — Шереметев набрал в грудь поболее воздуха и довольно недурно, с выражением, продекламировал:

Не закончив читать, Алексей Шереметев вдруг замолчал и задумчиво тронул себя за усы:

— Как же там дальше-то?

— Я помню, господа! — Едва ли не в первый раз за весь вечер подал голос самый младший из гостей, четырнадцатилетний Ваня Мальцов — воспитанник Благородного пансиона при Московском университете. Пансион находился неподалеку, на углу Тверской и Газетного переулка, и с Федором Тютчевым юношу вот уже на протяжении нескольких месяцев связывала общая страсть к истории и разнообразным архивным изысканиям.

Вскочив со стула и вытянувшись по струнке, как на высочайшем экзамене по словесности, он продолжил за Алексея Шереметева:

— Браво, браво! — похлопал Алексей.

— Отменные стихи, господа, не так ли? — расплылся в улыбке Мальцов.

— И дальше, наверное, помните?

— Ну разумеется… там еще вот как: