Книга Последний выстрел камергера, страница 49 – Никита Филатов

Третье отделение собственной Его Величества канцелярии, которым руководил Александр Христофорович, насчитывало в те времена согласно штатному расписанию всего двадцать шесть человек и, по словам самого Бенкендорфа, постоянно испытывало нужду «в людях честных, способных и образованных».

Тем более что задачи, стоявшие перед русской политической полицией, не ограничивались только борьбой с внутренними врагами и противодействием иностранным секретным службам в пределах самой Российской империи. Необходимо было активно действовать и за рубежом, где обосновались теперь в эмиграции самые непримиримые противники самодержавия — от так называемых революционных демократов до националистов различного толка.

После очередного переворота во Франции, а в особенности после польского восстания, принявшего размах полномасштабной войны с Россией, Николай I сделал борьбу с революционным духом времени основной задачей своей внешней политики. Например, согласно секретному соглашению, заключенному с Австрией, русский император принял на себя обязательство «поддерживать власть везде, где она существует, оберегать ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где на нее нападают…».

Вмешательство Николая I во внутренние дела государств и наций довольно скоро привело к тому, что Россия приобрела в глазах мирового общественного мнения вполне заслуженную репутацию «европейского жандарма» — ведь если Священный союз, созданный императором Александром, являлся вполне естественным и закономерным следствием заграничных походов русской армии, освободившей европейский континент от Наполеона, то новые охранительные договоры и конвенции, подписанные Николаем I, были направлены, по существу, не против каких-нибудь внешних врагов, а исключительно против народов.

Последствия нового союза с Австрией и Пруссией оказались для России крайне неблагоприятны и не способствовали укреплению ее авторитета. Достаточно сказать, что на Балканах православная Сербия так фактически и не приобрела отвоеванную русской армией по Адрианопольскому миру независимость, а Лондонская конференция 1841 года окончательно похоронила русскую дипломатию, претендовавшую на преобладание в вопросах восточной политики.

Впрочем, огромное здание русской самодержавной монархии все еще внушало Европе известное почтение…

— Вот уж никогда не мечтал быть шпионом! — Поначалу Тютчев лишь невесело рассмеялся, выслушав предложение Фаддея Венедиктовича Булгарина.

— Неужели? — Согласно заграничному паспорту и подорожной, литератор Булгарин приехал в немецкий Карлсбад на лечебные воды, и встреча их происходила прямо в купальнях, вдали от посторонних глаз и ушей. — Да, вам, кстати, просил кланяться один наш общий знакомый, некто Мальцов.

— Иван Сергеевич?

— Совершенно верно… И еще он просил передать, что у вашего слуги-неаполитанца тоже все, слава богу, благополучно: жив, здоров, занимается делом.

— Что вам известно про неаполитанца? — насторожился Федор Иванович.

— Всё. Как видите… Пардон! — Булгарин громко и обстоятельно прополоскал рот лечебной водой, а затем выплюнул ее в специальную раковину. — И сам господин Кацонис, и друг вашей юности Мальцов по-прежнему работают на военную разведку. Но сейчас, после смены министра, это ведомство переживает не лучшие времена, поэтому сочтено было более разумным не возобновлять то ваше, давнее, сотрудничество, а выстроить некие новые отношения… — Фаддей Венедиктович предоставил собеседнику возможность осмыслить услышанное, после чего поинтересовался: — Скажите, сударь, как вы относитесь к революционным идеям различного рода?