Книга Последний выстрел камергера, страница 52 – Никита Филатов

— Замбеккари Франческо?

— Это я, синьор офицер… к вашим услугам.

— Вы приговариваетесь к расстрелу за то, что оказывали медицинскую помощь мятежникам и укрывали в своем доме их главаря.

— Он был ранен, синьор офицер.

— Ну, значит, тем хуже для вас обоих. — Капитан сдвинул палец чуть ниже по списку. — Тутчи… Тутчиве… Тьфу, дьявол! Даже не выговорить… Как там правильно?

— Тютчев, российский подданный, — представился Федор Иванович.

Толстяк в офицерском мундире изобразил на лице нечто вроде глубокой задумчивости:

— С одной стороны, вы приговорены к расстрелу. Однако это было бы не совсем справедливо… — Он обернулся к сержанту: — Нет, Пьетро, наверное, мы все-таки повесим его, как иностранного шпиона. Шпионов ведь полагается вешать, не так ли?

— Совершенно верно, синьор капитан, — со знанием дела подтвердил писарь.

— Вы сами-то что предпочитаете? — Офицер опять посмотрел на Тютчева, приглашая его принять участие в обсуждении собственной участи.

— Я не шпион, — ответил Федор Иванович, стараясь не терять достоинства.

— Не знаю, не знаю… — Капитан, будто только сейчас обративший внимание на остальных осужденных, отложил приговор военно-полевого суда и скомандовал начальнику конвоя: — Этих четверых уведите — и как обычно. А с господином шпионом мы тут еще побеседуем… — Потом он отдал распоряжение карабинерам, стоявшим на посту возле двери: — Вы тоже свободны. Ступайте во двор!

Федор Иванович посмотрел вслед товарищам по несчастью, которых конвойные уже принялись подталкивать прикладами к выходу:

— Прощайте, друзья…

— Мужайтесь, синьор, — посоветовал Замбеккари.

— До скорой встречи! — не удержался от очередной остроты один из приговоренных.

— Да здравствует свободная Италия! — зачем-то опять выкрикнул студент, не обращаясь, впрочем, ни к кому персонально.

Начальник конвоя лишь пробормотал про себя какое-то невнятное ругательство — и дверь за осужденными наконец-то закрылась.

— Вот какой мы народ — итальянцы, — с искренней гордостью произнес офицер, когда в помещении, кроме него, остались только сержант и Федор Тютчев. — Гордые, смелые люди, один к одному… вы, синьор, кстати, позавтракать не желаете?

Он протянул руку и приподнял край салфетки, под которой на глиняном блюде лежали белый хлеб, большой кусок козьего сыра и крупно нарезанная ветчина. Рядом с блюдом темнели стаканы и запотевший кувшин.

— Есть вино, довольно приличное…

— Благодарю вас, но обычно я не завтракаю так рано, — проглотил слюну Федор Иванович.

— Отлично сказано! — опять расхохотался капитан, приглашая писаря разделить с ним веселье: — Синьор, наверное, рассчитывает пообедать на небесах?

— Вполне возможно. Однако я рассчитываю также и на то, что посол моего государства, дотоле дружественного и союзного вашему правительству, не оставит убийство российского подданного без надлежащих последствий.

— Подойдите сюда. — Толстый капитан, кажется, пропустил его слова мимо ушей и подошел к окну, приглашая Тютчева следовать за собой: — Сюда, ближе! Смотрите…

Напротив окна, вдоль увитой плющом стены казарменного двора, уже стояли в ряд четверо осужденных с черными повязками на глазах. Лицом к ним, на расстоянии нескольких шагов, выстроилось отделение итальянских карабинеров, назначенных для исполнения приговора.