Книга Ненужная избранница дракона, страница 165 – Виолетта Вейл

Пауза.

— Эдмар не отдаст ей власть. Он отдаст ей роль. Как отдал мне. Как отдал всем. Если она сумеет выйти из роли, пусть знает: штормовой берилл не только держит. Он может разорвать привязку к чужой клятве. Но для этого Астерваль должна признать, что была не нужной, а использованной.

Кассандра закрыла глаза.

— Я не смогла.

Пластина погасла.

Мы снова стояли в архиве.

Мирена была белой как смерть.

Ортансия тоже.

Но в ее лице был не ужас — ненависть. Потому что серая пластина разбивала семейную легенду не в пользу Велисс, но и не в пользу Астерваль. Кассандра была убийцей, интриганкой, соучастницей. Но и она в конце поняла, что Эдмар не собирался отдавать ее дочери ничего настоящего.

Мирена медленно опустила руку.

— Она оставила это мне.

Ортансия прошипела:

— Она была слаба в последние месяцы. Болезнь меняет разум.

— Нет, — сказала Мирена. — Болезнь иногда снимает лишнюю гордость.

Ее голос дрожал, но не ломался.

Она повернулась ко мне.

— Эту пластину тоже на суд.

— Да.

— И грязное серебро Велисс.

— Да.

— Все?

Я поняла, о чем она спрашивает.

Если вынести все записи, Велисс не смогут выглядеть безупречно. Моя защита станет сложнее. Эдмар получит часть оружия, даже если мы принесем его сами.

Но если спрятать грязное серебро, я начну с той же лжи, против которой борюсь.

— Все, что касается суда, — сказала я. — И хорошее, и грязное.

Мирена кивнула.

— Тогда я скажу, что дом Астерваль использовал эти записи не ради правды, а ради шантажа. И что меня готовили как часть этой сделки.

Ортансия резко:

— Ты уничтожишь свой дом.

Мирена повернулась к ней.

— Нет. Я уничтожу красивую ложь о нем. Если после этого ничего не останется — значит, дома уже не было.

Последнее отражение внутри меня вспыхнуло.

Слова Мирены стали клятвой.

Не громкой. Не магической. Но ее собственной.

Голубые нити вокруг архива дрогнули.

Где-то в стенах послышался треск. Не разрушение. Скорее старый лед начал отходить от камня.

Ортансия ударила ладонью по своему бериллу.

— Тогда дом сам решит, кто его кровь!

Голубой свет взорвался.

Архивные пластины сорвались с нитей и закружились вокруг нас острыми серебряными листьями. Рейна закрыла нас щитом, Арвен дернул меня и Мирену вниз, одна пластина полоснула его по рукаву.

— Я официально ненавижу семейные архивы!

Ортансия стояла в центре голубого вихря.

— Мирена Астерваль, за предательство чести дома ты лишаешься имени, защиты и крови!

На полу вспыхнул круг изгнания.

Мирена вскрикнула, схватившись за грудь.

Я увидела, как от нее пытаются оторвать клятвы Астерваль — не только плохие, не только навязанные, а все. Детские воспоминания, родовой язык, право на имя, память о матери, даже ту новую бело-синюю нить, где она пыталась понять, кто она без роли.

— Нет, — сказала я.

Арвен удержал меня:

— Это не ваш родовой круг!

— Зато это чужая цепь.

Я сорвала повязку Аристы с запястья.

Мир ударил клятвами сразу, больно, ослепительно. Но я смотрела только на одну: клятву Ортансии хранить честь выше крови. Она питала круг изгнания.

— Леди Ортансия, — сказала я сквозь вихрь. — Вы не храните честь. Вы боитесь, что без нее никто не увидит вас.

Она резко повернулась ко мне.

— Молчать!

— Нет. Вы изгнали бы любую женщину дома, если бы она показала, что ваша гордость пустая. Кассандру вы превратили в святую, Мирену — в инструмент, себя — в дверь, за которой ничего нет.