Книга Плохая мачеха драконьих близнецов, страница 41 – Диана Фурсова

Каэль смотрел на неё так, будто перед ним стояла не жена, а ещё одна угроза, которую он пока не решил — обезвредить сразу или выслушать до конца.

Элиана понимала этот взгляд. За последние дни она уже привыкла, что любое её слово проходило через невидимые весы: правда или игра, забота или расчёт, раскаяние или новая форма прежней жестокости. Ей не верили. И, если быть честной, не обязаны были верить.

Но за закрытой дверью старой игровой сидели дети, которые только что услышали, что через три дня в замок приедут чужие люди решать их судьбу. И это было важнее её обиды, важнее холодного взгляда Каэля, важнее того, что она до сих пор не знала половины правил мира, в котором проснулась.

— Ты говоришь смело, — наконец произнёс он. — Слишком смело для женщины, которая вчера ещё не знала, где находится хозяйственный кабинет.

Элиана сжала письмо Совета в пальцах. Бумага неприятно хрустнула.

— Тогда скажу не смело, а просто. Я не знаю ваших законов. Не знаю, как разговаривают с Советом. Не знаю, какие слова здесь имеют силу, а какие только красиво звучат. Но я умею видеть дом, где дети стараются быть незаметными. И если наблюдатели приедут сюда через три дня, они должны увидеть не страх, а семью.

— Семья не создаётся за три дня.

— Конечно. Но за три дня можно хотя бы убрать то, что кричит о её отсутствии.

Каэль подошёл ближе. Не резко, но в этом движении было столько сдержанной силы, что Элиане пришлось заставить себя не отступить.

— Ты хочешь устроить представление для Совета?

— Нет. Я хочу перестать делать вид, что запертые комнаты — это порядок. Если старая игровая открыта, она должна быть открыта не только до приезда наблюдателей. Если дети едят отдельно, потому что так спокойнее им, это одно. Если потому, что взрослым проще не видеть их за общим столом, это другое. Если слуги шепчут о Риане и Лире как о беде рода, Совет услышит это раньше, чем мы успеем улыбнуться.

— Ты думаешь, я этого не понимаю?

— Думаю, вы слишком долго держали всё на себе и перестали замечать, где защита стала похожа на изгнание.

Он ничего не ответил сразу.

В зимнем саду за стеклянной крышей ветер гнал снег по прозрачным плитам, и от этого казалось, будто весь мир снаружи шуршит, царапается, просится внутрь. Где-то за дверью старой игровой тихо двигались дети. Может, слушали. Может, не слушали. Но после случившегося Элиана уже не могла надеяться, что важные разговоры останутся только между взрослыми.

— Если я позволю тебе заняться домом, — сказал Каэль, — ты не будешь подходить к детям без Марты или моего разрешения.

— Хорошо.

— Не будешь обещать им того, чего не можешь выполнить.

— Хорошо.

— Не будешь использовать их доверие против меня.

Элиана вскинула глаза.

Вот оно. Не просто недоверие к прежней Элиане. Страх, что она сумеет добраться до детей и через них ударит по отцу. Раньше, видимо, она уже так делала. Или пыталась.

— Я не собираюсь воевать с вами через Риана и Лиру, — сказала она.

— Я слышал много красивых слов.

— Значит, смотрите на поступки.

— Смотрю.

Он произнёс это так, что стало ясно: смотрит он не с надеждой. Сторожит. Ждёт первой ошибки. И всё же это было больше, чем вчерашнее «никак». Вчера он не допускал даже возможности доказать что-то. Сегодня позволял действовать под его взглядом.