Книга Плохая мачеха драконьих близнецов, страница 78 – Диана Фурсова

Она отменила последние старые распоряжения, найденные в книгах: запрет детям появляться в западной галерее, ограничение бумаги, закрытый доступ к зимнему саду после ужина, право Дорены утверждать слуг восточного крыла. Каждую отмену подписывала сама, не прячась за Каэля.

Потом собрала слуг восточного крыла.

Не всех сразу — только тех, кто действительно работал рядом с детьми. Ниссу, Терена, прачку, мальчика-пажа, двух горничных, Эвена, Грету, Марту.

— Завтра Совет будет спрашивать, как детям живётся в этом доме, — сказала она. — Говорите правду. Не украшайте ради меня. Не скрывайте плохое ради Каэля. Если я когда-то отдавала жестокие распоряжения, говорите. Если кто-то другой подталкивал к ним, тоже говорите. Детей спасёт не красивая ложь, а полная картина.

Терен нахмурился.

— А если правда повредит вам, госпожа?

— Значит, повредит.

Нисса подняла глаза.

— Но тогда…

— Нисса, если моё положение держится только на том, что все молчат о детском страхе, мне не нужно такое положение.

Грета шумно выдохнула.

— Вот это я завтра и скажу, если спросят.

— Нет, — сказала Элиана. — Вы скажете то, что видели сами.

— Я видела, что вы наконец-то начали кормить детей как детей, а не как герб на ножках.

Мальчик-паж прыснул, тут же испугался и замолчал.

Элиана вдруг рассмеялась.

Не громко. Не долго. Но настоящим смехом.

И в комнате на мгновение стало легче.

К вечеру она всё-таки пошла к Каэлю.

Он сидел в малом кабинете над бумагами. Увидев дневник в её руках, сразу поднялся.

— Что это?

— Записи прежней Элианы.

Он не стал спрашивать, почему она говорит «прежней». Уже не стал. Только посмотрел на тетрадь так, будто там могла лежать одна из тех правд, которые лучше бы не знать, но невозможно оставить закрытыми.

— Там есть Дорена, — сказала Элиана. — И Селеста. И дети. И я… то есть она. То, что она делала.

Каэль не протянул руку.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал?

— Да. Но сначала услышал от меня.

Он молча указал на кресло.

Элиана села. Пальцы на дневнике были холодными.

— Прежняя Элиана боялась потерять место. Боялась, что все считают Селесту лучшей хозяйкой. Боялась, что дети никогда её не примут, а вы всегда будете видеть в ней чужую. Дорена говорила ей, что мягкость — поражение. Что детей надо держать отдельно. Что слуги уважают только страх. Селеста писала письма. Очень вежливые. После них Элиана чувствовала себя ещё более лишней.

Каэль слушал, не перебивая.

— Это не оправдывает её, — сказала Элиана. — Ничего не оправдывает. Она выбирала плохое. Она говорила ужасные слова детям. Она зачёркивала их расходы. Она позволяла Дорене делать дом холоднее. Я не хочу, чтобы завтра это превратили в историю о бедной женщине, которую все подтолкнули. Нет. Она виновата.

— Но не одна, — сказал Каэль.

— Да.

Он взял дневник.

Открыл на отмеченной странице. Читал долго. Очень долго.

Элиана смотрела на его лицо и понимала, как трудно ему сейчас. Он видел не просто записи жены. Он видел, что зло в доме росло рядом с ним не за один день, не из одного каприза. Его кормили шёпотом, удобством, гордостью, чужими амбициями и его собственным отсутствием там, где дети ждали взрослого не как главу рода, а как отца.

— Я должен был увидеть, — сказал он наконец.

— Вы видели детей. Но не видели тех, кто стоял вокруг них.