Книга Плохая мачеха драконьих близнецов, страница 77 – Диана Фурсова

— Совет не простит сегодняшнего унижения, — сказала она. — Риан дал вам отсрочку, но не победу. Завтра они будут разбирать вашу пригодность. Они вспомнят каждую вашу ошибку, каждое слово против детей, каждое распоряжение. Если вы упадёте, дети всё равно уйдут. Каэль будет сражаться, но даже он не сможет вечно спорить со всем Советом.

— И ваш выход?

— Откажитесь от права матери дома добровольно.

Марта за спиной Элианы стала неподвижной.

Элиана смотрела на Селесту.

— Зачем?

— Чтобы сохранить лицо. Скажите, что не хотите давить на детей, что признаёте прошлые ошибки и передаёте вопрос женщине, которую Совет сочтёт подходящей.

— Вам.

— Я могу защитить их лучше, чем вы.

Элиана молчала.

— У меня имя, поддержка Вейров, опыт, доверие Совета. Дети будут в доме, если я договорюсь об условиях. Возможно, не в Рейваре сразу, но не в закрытой резиденции Совета. Это лучше, чем то, что случится после вашего поражения.

Вот она, настоящая опасность Селесты.

Она не предлагала очевидное зло. Она предлагала разумный компромисс. Почти милосердный, если смотреть только на бумаги и голоса родов. Не забрать детей «в никуда», а передать их женщине с правильной кровью, правильным именем, правильной репутацией.

Только дети снова становились частью сделки.

— Вы говорили с Рианом? — спросила Элиана.

— Риан слишком мал, чтобы понимать выгоду.

— С Лирой?

— Лира слишком впечатлительна.

— С Каэлем?

Улыбка Селесты стала тоньше.

— Каэль слишком упрям, когда речь о детях.

— То есть вы не говорили ни с кем, кого собираетесь спасать.

— Я говорю с вами. Потому что именно вы сейчас слабое место.

Элиана медленно встала.

— Нет, леди Селеста. Я сейчас неудобное место.

Селеста тоже поднялась.

— Не переоценивайте детское «она наша». Это трогательно, но мало.

— Для Совета — мало. Для меня — достаточно, чтобы не отдать их в чужие руки без борьбы.

— Вы всё ещё хотите быть героиней?

— Нет. Я хочу, чтобы Лира сегодня рисовала не башню с решётками, а свой дом.

Селеста впервые позволила раздражению открыто проступить на лице.

— Вы романтизируете детей, потому что не понимаете, чем они могут стать.

— А вы превращаете их в задачу, потому что не хотите увидеть, кто они уже есть.

Они стояли друг против друга, и на секунду Элиане показалось, что прежняя хозяйка тела когда-то тоже стояла так перед Селестой — только без сил, без опоры, без понимания, что её ведут туда, где она сама станет самым удобным доказательством против себя.

Теперь всё было иначе.

Не потому, что Элиана была сильнее.

Потому что она уже знала цену слабости, спрятанной за гордостью.

— Завтра вы проиграете, — сказала Селеста тихо.

— Возможно.

— И тогда дети уйдут.

— Нет.

— Вы так уверены?

— Я так решила.

Селеста смотрела на неё несколько секунд. Потом вдруг улыбнулась — холодно, почти с сожалением.

— Теперь я понимаю, почему Риан выбрал слово «наша». Дети любят тех, кто говорит им невозможное.

— А взрослые?

— Взрослые обычно хоронят тех, кто в невозможное поверил.

Элиана не ответила.

Селеста ушла.

Марта закрыла за ней дверь и повернулась к Элиане.

— Она угрожала?

— Нет. Предупреждала. В этом и опасность.

— Что будете делать?

Элиана посмотрела на дневник.

— Исправлять то, что ещё можно.

День прошёл как натянутый канат.

Советники заперлись в западном крыле с бумагами и свидетелями. Каэль почти не выходил из малого кабинета: к нему по очереди входили Дорн, Арлен, старшие стражники, потом Селеста, потом снова Дорн. Элиана не вмешивалась. Не потому, что её не тянуло туда, где решалась судьба детей. Потому что её место в этот день оказалось в другом: среди тех следов, которые прежняя Элиана оставила по дому.