Книга Ретрит, страница 40 – Елена Владимировна Добрынина

Мари жутко тревожил предстоящий бал, ведь, именно он открывал новый сезон. Публика в Петербурге, куда пришлось выехать из имения специально на сезон в свете, была однообразная и каждый год в ней добавлялось молоденьких невест. Те же барышни, что не были засватаны и не вышли замуж ни на Красную горку, ни на Покрова, смещались на галерку молодыми и прыткими, охочими до женихов девицами.

Прошлый сезон Мари провалила, как, впрочем, и год до того. Ей пророчили каких-то кавалеров, но как только доходило дело до просьбы руки и сердца, господа сии пропадали из поля зрения. Матушка пребывала в бешенстве и была очень недовольна Мари, из последних средств заказывая наряды у дорогих модисток к неудовольствию отца. Бальная книжка Марии Карловны Ренне всегда была расписана, девушка кружилась в вальсах и мазурках все вечера, давая надежды родительнице, но как только кто-либо пытался с нею уединиться, дабы объясниться и просить позволения пойти с предложением, Мари с трагическим видом уверяла жениха, что сердце её занято, что несчастная любовь снедает ее по ночам и совесть не позволяет испортить жизнь очередному блестящему кавалеру. Обычно, прознав про тайного соперника, женихи отваливались сами собой, что было ей на руку. План Мари был прост и удавался до тех пор, пока Ханна Бориславовна не догадалась, в чем секрет дочери. Устроила ей знатный нагоняй с заламыванием рук и отповедью на тему, как посмела та пустить прахом все труды материнские. Кроме того, обещалась впредь пристально следить за Мари.

Сегодняшний бал осенней порой 1807 года открывал очередной новый сезон. И Мари чувствовала: теперь ей не отвертеться — мать выдаст ее замуж сразу же, как только случится оказия. И это печалило юную душу. Не о том она мечтала, зачитываясь Ричардсоном и Филдингом.

В дверь постучали. Она отворилась и Мари, перепугавшись от неожиданности, только и успела, что накинуть на плечи шаль. Дуняшка ойкнула и прыгнула в сторону, больно дёрнув локон хозяйки. В покои девушки стремительно вошёл братец.

— Лео! Ты напугал меня! А ежели бы я была не одета?

— Ах, оставь! Всем известно, что до выхода из дома четверть часа, ты не можешь быть не готова, иначе не избежать гнева матушки.

Лео обвел ее холодным, оценивающим взглядом. Мари даже поежилась. Он всегда смотрел так: надменно, высокомерно, будто был на голову выше в положении.

— Ох, Мари, нет в тебе никакой тайны, интриги, даже кокетства нет, как у других девиц. А между тем, в твоих интересах захомутать жениха по своему вкусу, в противном же случае маменька выдаст тебя за того, кто даст больше.

Мари вспыхнула. Леопольд всегда позволял себе больше, чем кто-либо.

— Может быть, я вовсе не хочу замуж, — решительно заявила девушка, вздернув подбородок.

Брата она не боялась. Знала, что он любим матерью больше, чем тот без зазрения совести и пользовался, но не боялась.

— Не будь строптивой, малышка Мари. Это не тебе решать, ты же знаешь. Не выберешь приятного для себя и подходящего для матери, выдаст за того, кто ей вздумается. Я ведь добра тебе желаю, глупышка. Маменька очень недовольна тобою, но я упросил ее пока быть милостивой.

От обиды подкатил ком в горле. Так часто бывало — высказать нельзя, а хотелось не просто сказать, хотелось кричать и устраивать истерику, как могли позволить себе другие девицы. Но Мари не могла, её такой воспитали — кроткой, скромной, называя именно эти качества истинной добродетелью. Приходилось всегда держать лицо, а чувства свои под замком, не проявляя их лишний раз.