Книга Золотой перстень с рубином, страница 106 – Елена Владимировна Добрынина

Аня прошла на кухню, которая была отделена от основной части комнаты дощатой перегородкой. Там был еще один стол, поменьше, чем в горнице, на нем видимо и готовили пищу. Мать Глаши тяжело опустилась на табурет у стола, приглашая девушку присесть, и зашлась нехорошим, лихорадочным кашлем.

-Меня зовут Анна, я служу гувернанткой в доме Ильинских. – Повторила девушка. Откуда-то взялось волнение. – И… в последнее время Глаша помогала мне. Я привезла ее вещи.

Смотреть в глаза этой женщине Ане было тяжело. Почему-то она почувствовала свою вину, будто это она не уберегла камеристку.

— Глашка говорила, что вы добрая барышня. Вижу, то - правда. – Женщина незаметно смахнула слезу и вдруг засуетилась, выбивая лежащее на столе тесто.

— Я привезла вещи, подумала, что они вам пригодятся. – Тихо сказала гувернантка.

Беседа не клеилась, взаимная неловкость не давала говорить открыто. Ане казалось, что все, что бы она не сказала матери Глаши, все будет глупым и пустым – все слова соболезнования или жалости. А женщина отнеслась к ней настороженно. Она не могла взять в толк, что привело эту хорошо одетую городскую барышню в их крестьянскую избу.

— Конечно, сгодятся. Перешью ейные платья на наряды для Настьки. – Согласно кивнула женщина.

Аня почувствовала, что больше говорить не о чем. Дурацкая ситуация: уйти – значит, добираться пешком по метели к железнодорожной станции. А напрашиваться на ночь было неловко.

Аня встала и вынула из кармана платья ассигнации. Собрала накануне все, что ей давал с собой Порфирий Георгиевич. От той стопки денег мало что осталось, так как на них девушка покупала себе платья и книги, но все, что не потратила, она решила отдать этой семье – всяко помощь. Положила купюры на стол:

— Вот, возьмите, пожалуйста. Я не забирала расчет. Как будете в Петербурге, придите к хозяйке, она посчитает. А это… - Аня запнулась. – Моя вам помощь. Тут немного, но может, и они будут полезны.

У женщины полезли на лоб глаза. Никогда она не видела, чтобы люди просто приходили и отдавали деньги. В жидкой стопке было немного, как думала Аня, но для крестьянской семьи с четырьмя ребятишками и без кормильца – все подмога. Женщина вдруг зарыдала, бросилась Ане в объятия. То ли не смогла больше держать в себе горя, то ли так благодарна была. Девушка обняла мать Глаши и разревелась сама. Так и стояли они, оплакивая одно большое горе. Не было больше неловкости, недосказанности. Только слезы, которые облегчали их души, освобождали от тяжести.

За перегородкой притихли ребятишки. Они еще мало понимали, почему мамка и неизвестная барышня обнимаются и рыдают на кухне у печки.

Потом, когда и матушка Глаши, и Аня немного успокоились, завязалась беседа. Женщина рассказывала о старшей дочери, иногда ругалась на нее, иногда хвалила, иногда гордилась. Казалось, сейчас откроется дверь и в горницу заглянет всегда веселая камеристка, пошутит и улыбнется. Аню оставили на ночь, не пуская в мороз и метель брести невесть куда. В ответ она попросила разрешить ей помочь с тестом. И вот уже она в переднике сидит и лепит пирожки, а мать Глаши рассказывает ей о камеристке добрые истории. Потом ей налили тарелку щей – жидких, пустых, но к ним были пироги вкусные, хоть и простые. Постелили Ане на лавке в красном углу под образами. На широкую лавку был наброшен овечий тулуп, одеяло. Спать было непривычно жестко, но вполне удобно. Сама хозяйка забралась на полати.