Книга Блюз серых лисиц, страница 202 – Елена Владимировна Добрынина

Я дремал, как большая сказочная рыба на дне мирового океана, опутанный водорослями, облепленный кораллами. Я не помнил своего имени. Их было два – Арчи и еще Уэйн, какое-то из них, кажется, должно было принадлежать мне... А может, и нет..

Спокойствие и равнодушие оплетали меня сетью, я сам становился все прозрачнее, сливался с водой, с песком, с камнями... Растворялся в океане кристалликом соли, меня уносило все дальше и дальше от берега.

А потом маленьким мутным световым пятном, разгорающимся все ярче, ко мне начали приходить воспоминания. Мои или нет? Кажется, да. Смотреть их было занимательно, и я погрузился в этот поток картинок и сюжетов.

Я лежу в колыбели, надо мной красивое лицо какого-то человека. «Посмотрим, что из тебя вырастет, Уэйн, – задумчиво говорит он. – Будешь ли ты так же талантлив»...

Мне лет пять. Я стою навытяжку перед тем же человеком. Хотя человеком ли? Нет, я уже знаю, что это – фейри, и что мне никогда не стать таким, как он. Длинные волосы цвета горячего шоколада, темно-карие бархатистые глаза, бледная, чуть розоватая кожа. Мне он кажется самым красивым и важным созданием в мире. Он говорит, что люди – никчемные создания, но я немного от них отличаюсь, и если я буду стараться, из меня, возможно, и выйдет толк.

Я очень стараюсь заслужить его одобрение, но мне никак это не удается.

Красивые брови хмурятся. Он раздраженно машет рукой – маленькая флейта из клена выпадает из моих пальцев – и оказывается в его ладони.

– Плохо, Уэйн, никуда не годится, – кривится он, и я глотаю горькие слезы. – Люди будут считать тебя крепким музыкантом, но до Крысолова тебе далеко...

Мне семь, и я – страшное разочарование господина Гвидиона. Он редко приходит проведать меня, и почти не слушает, как я играю. Иногда он рассказывает истории о Крысолове, о фейри, о людях, о своей госпоже... Я внимаю им, открыв рот, и запоминаю... все запоминаю. Самого Гвидиона я люблю, но гораздо больше ненавижу. Он ошибается: я не разочарование и многое могу, только он об этом еще не знает.

— Я держу. Давай!

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus...

Он снова рядом. Я бросаюсь ему в ноги, рыдаю, прошу, чтобы он не уходил, чтобы оставил хоть что-то мне на память. Я со всхлипами рассказываю ему о каких-то солдатиках, луке и стрелах, медведе, набитом опилками и прочих детских радостях. Ему неприятны мои слезы, но он решает, что проще бросить щенку кость, чем возится с ним.

– Хорошо, Уэйн, я исполню твое желание. Но только одно, – он даже не смотрит на меня, думая о своем. Я почти уже не считаюсь.

– Обещаете? – спрашиваю, вздыхая прерывисто и заглядывая ему в глаза.

– Обещаю, обещаю, – в голосе его потрескивает искрами раздражение.

Я поднимаюсь на ноги и смеюсь: все, можно уже не притворяться.

– Отдайте мне свою силу. Всю, до капли, – требую я – и ужас в его глазах проливается бальзамом на мою душу.

Мне девятнадцать. Я в постели с женщиной. Она молода, хороша собой, и – что куда важнее, – она фейри. Слабенькая, из бродяг, актриса и танцовщица. Тем лучше: никто не будет ее искать.

Она лежит рядом, сомлевшая после продолжительных ласк. О, я не терял времени даром, и многому научился за это время. Она в восторге от меня: я красив, умел, музыкален, а еще немного робок, премило смущаюсь и – ах да! – так влюблен в нее.